Чтение онлайн

В постели у нас с Верой каждую ночь происходили маленькие революции. Разговоры о сексе становились все более откровенными, а сам секс переходил на качественно новый уровень. Было только одно правило: не кусаться (в порыве страсти Веру тянуло укусить, иногда больно). Она забыла об этой вредной привычке, как только познала прелесть некоторых «извращений». Оргазм за оргазмом – она часто меня хвалила после, а иногда и во время секса. «У тебя идеальный размер», – говорила она мне, и я видел в ее словах искренность, хотя не обращал особого внимания на этот комплимент, так как знал точно, что ничем особенным не выделяюсь. У меня средний показатель. Но мне было любопытно сравнить (помериться) с теми двумя, что были до меня. На мой вопрос, насколько мой размер превосходит размеры ее бывших мужей, она ответила, что ни на сколько. «У первого был большой, у второго – еще больше, но у тебя он идеальный, мне с ним комфортно», – сказала она. Я промолчал. Помню, что улыбался. Не знаю, смогу ли когда-нибудь, если увижу такое со стороны, детально и правдоподобно описать озадаченный вид, который наверняка был у меня в тот момент. Я чувствовал себя так, будто выпил сок из сладких фруктов и горьких овощей, но не разобрался, нравится мне напиток, или нет.

В те дни также произошел один случай, здорово напугавший меня. Мы как-то раз выпили пива больше обычного, потом долго занимались сексом, а после нагишом лежали на матрасе и поглаживали друг друга. В комнате было прохладно, но мы этого долго не замечали. Вера гладила мою голову на своей груди и что-то шептала на ухо. Я вздремнул, а когда проснулся, заметил, что ее трясет. Она была не в себе и твердила, что ей холодно. Я накрыл ее одеялом и крепко обнял. Скоро ее начало трясти еще сильнее. На мои расспросы она отвечала прерывисто и невнятно. Говорила, что такое с ней впервые, просила две таблетки анальгина, потом попросила не уходить. Только бы не сердечный приступ, думал я в панике. «Не уходи», – повторила она, – «не бойся, я не ведьма». Я боялся отойти на шаг, чтобы принести градусник и измерить у нее температуру. Она вся горела. Я крепко прижимал ее к себе, чтобы как-то остановить озноб, продлившийся минут двадцать. Затем примерно столько же времени перед тем, как уснуть, она обливалась потом. Словом, ночка выдалась ужасная, но мы справились. Утром Вера не вспомнила ничего из своего лихорадочного бреда. Она также не могла вспомнить, когда перед этим в последний раз у нее была температура, наверное, в далеком детстве.

Графомания.

Весь вечер и всю прошлую ночь лил дождь – явление, не требующее долгих и красочных описаний по причине избыточности таковых в литературе и кино. Дождь летний, с обильными грозами и характерными звуками потоков отовсюду льющейся воды. Нехарактерным было только время и место этого дождя. В начале лета в наших краях, где обычно сухо и жарко, редко льет больше десяти часов без остановки. После такого чувствуешь себя как в тропиках. В бессонную ночь, когда в лучшем случае разум имитирует творческий поиск, это чувство обрастает сюжетными линиями, в основном драматическими. Источниками этих фантазий являются все те же литература и кино. Муссоны, джунгли, лихорадка, Вьетнам – ничего из личного опыта, чистый вымысел, не претендующий на эксклюзивность и сотканный из волокон чужих историй. Это наводит меня на мысль, что, вероятно, у меня нет ничего исключительно своего, что я мог бы превратить в литературу, или кино. Во всяком случае, ничего, что связано с проливным дождем. Ни единого эпизода. Так стоит ли об этом писать?

Тем не менее, если верить прогнозу погоды, в ближайшие четыре дня дожди не стихнут. Поэтому шум дождя за окном станет фоном для последующей дюжины страниц; фоном моему творческому одиночеству и неуместному ассоциативному мышлению.

Многообразие мира – это поистине великая штука. Столько всего, о чем можно каждый день писать, не изведав придела возможностей. Особенно в нашу эпоху. Столько всего, что можно изучать на протяжении всей жизни, робко надеясь прийти к единому целостному результату хотя бы в одной узкой сфере. Исчерпать неисчерпаемое все равно не удастся. Но это не повод быть менее счастливыми в познании мира и себя в нем. Тут, как известно, важен сам процесс, в котором даже неудача результативнее бездействия. Хотя, с этим можно поспорить. Поспорить нынче можно с любым утверждением, настолько все многообразно и неоднозначно в нашем мире. Поспорить можно даже с тем, настолько ли все многообразно и неоднозначно, как я пытаюсь здесь это преподать. Может быть, жизнь проста, и не стоит все усложнять? Есть первичная задача: быть сытым и обеспеченным, все остальное – вторично, а значит, искусственно усложнено. Так вот, никто не обещал, что жить будет просто, а просто жить – интересно. Мы любим сложное, потому что оно интереснее простого.

Я вполне допускаю, что постоянство может наскучить своей простотой, и что мне не нужен покой каждый день, но его должно быть достаточно, чтобы история моей жизни не вышла из-под контроля.

Сложная, или простая, история – это все, что после себя оставляет человек. Без личной полноценной истории он лишь эпизодический персонаж в чужой истории. Поэтому каждый должен знать, о чем ему рассказывать, стоя перед зеркалом и выделив себя крупным планом. И если вам известно, с какой важной детали начинается ваша история, и вы хотя бы догадываетесь, куда она устремлена, то вы главный персонаж вашей истории. В противном случае, не начинайте с себя.

Случается так, что вы пишите о самом важном для вас событии, или проблеме, и уже через несколько страниц обнаруживаете в своем тексте множество других, более важных, вещей, которые имеют лишь косвенное отношение к вашей истории. Более того, вы понимаете, что написанное вами никого, кроме вас самих, не заинтересует. Несомненно, ваш индивидуальный опыт уникален, как и миллионы других, но в контексте событий и проблем всеобщей важности он меркнет. Это не всегда означает, что ваша история обретает значение лишь в переплетении с глобальными происшествиями и явлениями. Просто литература (или читатель, или редактор) не терпит эгоизм.

Начните писать о бездомном, который каждое утро, несмотря на холод, голод и другие неприятности, не отказывает себе в удовольствии почитать газету, прислонившись к стволу дуба в том месте парка, куда с началом дня первыми заглядывают лучи солнца. Он греется под этими лучами и с улыбкой смакует вчерашние новости, точно в ожидании роскошного завтрака, кофе и кусочка пирога. Зрелище одновременно абсурдное и вселяющее радостный оптимизм. Вряд этот человек ищет в газетах выход из личного жизненного тупика. Он просто остается верен своим привычкам – тому немногому, что он о себе еще помнит. Здесь и сейчас начинается его история, которую вы можете домыслить, если вам не терпится. Наверняка в его жизни было множество взлетов и падений, от которых, в конечном счете, он не смог оправиться. Наверняка у него были свои тайны и любовные приключения. Стал ли он жертвой своих неудачных действий, или наоборот – бездействия? Через несколько дней подобные вопросы не будут иметь никакого значения. Не будут иметь значения и ваши переживания по поводу скоропостижной смерти этого бездомного, совсем недавно вселявшего в вас оптимизм. Лишь этот неполный эпизод с газетой имеет значение в истории, которую вы хотели начать. Вы могли если не спасти его, то хотя бы украсить последние дни бедолаги, но не сделали этого своевременно, поэтому вам теперь грустно. До следующей возможности кого-нибудь спасти вы с печалью будете вспоминать об этом эпизоде. Эта история жизни закончилась, толком не начавшись, – вот что действительно печально.

Понятное дело, всех не спасти и не решить даже половины всех людских проблем, поэтому сложное вместо интереса часто вызывает у людей отторжение. Проблемы бездомного сложнее проблем безработного с крышей над головой. В свою очередь, проблемы тяжелобольного пациента в палате интенсивной терапии сложнее проблем бездомного, а вот проблемы тяжелобольного бездомного мало кого интересуют. С самого начала всем будет ясно, чем закончится эта история. Больше проблем и возможностей их решить этот несчастный человек уже не вынесет. Читать о его каждодневных муках в ожидании унизительной смерти, прямо скажем, садистское удовольствие. Но существует еще фактор чуда, в которое многие не верят. Спасите бездомного (пусть на один единственный день), и он отплатит вам прекрасными воспоминаниями о себе. Или не отплатит. В любом случае, ваша история обретет полноту и смысл только когда будет воплощена в жизнь.

История графомана начинается с потрепанного блокнота и карандаша. У меня их было бесчисленное количество, исписанных и впоследствии уничтоженных. Я без сожаления потратил большую часть своей взрослой жизни на самую льстивую иллюзию – написание собственной неповторимой книги. Такой была моя заветная мечта, из-за несбыточности которой долгое время мне приходилось страдать. У меня неоднократно возникало желание отречься от этого искусства, но я не мог. Оно всепоглощающе овладело мной и эгоистично управляло моими мечтами. Оно посещало меня ночами, как необузданная женщина, и требовало к себе больше внимания и усердных трудов. Я не в силах был отказать своей музе.

В дошкольном возрасте я очень любил слушать сказки на ночь. Их неисчерпаемым источником была моя бабушка. Она с трудом умещала на моей кроватке половину своего необъятного туловища и одаривала меня шедеврами вербального искусства, оберегая мой детский сон от всякой нечисти. Это были сказки о взрослых дяденьках и тетеньках, которые ловко и красиво справлялись с любыми испытаниями. Я начинал дремать с первых предложений повествования и в дремотной истоме отчетливо слышал ее голос, порождающий в моем сознании яркие образы и непредсказуемые развязки сюжетов. Бабушка всегда чувствовала, когда я засыпал на один глаз, и продолжала рассказывать до тех пор, пока мной не овладевал крепкий сон.

К шести годам я начал придумывать свои (незамысловатые, длинные и скучные) истории. Пересказывать бабушкины сказки получалось лучше, чем ломать голову над своими рассказами, но уже тогда меня больше волновал процесс придумывания, чем конфета в награду за хороший пересказ чужой истории. Полет мысли был для меня важнее всего остального, это состояние приводило меня туда, где я становился главным героем, таким, каким всегда мечтал стать – фантазером за кадром: мне подчинялось все, что я красиво ставил в кадр. И это само по себе делало меня центральной фигурой моего повествования.