Чтение онлайн

За исключением нескольких сказок поучительного характера, в моих историях, как и в бабушкиных, рассказывалось о приключениях храбрецов. По закону жанра главные герои разбивали в пух и прах ненасытных чудовищ, спасали от гибели друзей и возлюбленных, а также возвращали миру покой и благополучие. Со временем одинаковый репертуар с яркими и счастливыми финалами начал приносить мне популярность в кругу сияющих от умиления родственников. Меня очень радовало такое внимание взрослых к моей маленькой персоне. Лучи той славы навсегда покорили мое сердце, как мечта детства, с которой я никогда не мог расстаться.

Сегодня больше, чем когда-либо, мне хотелось бы верить, что эта жизнь хотя бы частично состоит из добрых сказок с красивыми финалами. Мне было бы грустно когда-нибудь признаться себе, что добрые сказки навсегда покинули меня вместе с детством.

С юности я пробовал свои силы во многих начинаниях, чтобы понять, прежде всего, в чем мое истинное призвание. Мне всегда казалось бессмысленным жить без призвания, которому можно всецело отдаться и достигнуть определенных высот. С каждым годом у меня зарождалось и накапливалось множество планов, на реализацию которых без гениального прозрения потребовались бы три жизни. Чем пуще было испытание в каждом из моих начинаний, тем больше нового я узнавал о своих возможностях. Высокие цели постепенно теряли свой блеск и привлекательность из-за моих частых разочарований. Из года в год я продолжал жить ничем не примечательной жизнью, оставляя себе в качестве утешения какое-нибудь одно страстное хобби, которому я посвящал все свое свободное время. Моим последним достойным времени и потраченного труда увлечением стала графомания и началась она с изучения дневников моего деда. Эта страсть не наполняла новым смыслом прошлое и не внушала надежду на светлое будущее, но она удовлетворяла мое настоящее.

После знакомства с дневниками предка (ветерана войны) я утвердился во мнении, что моя история началась задолго до того, как я взял в руки блокнот с карандашом, и даже задолго до моего рождения.

Я родился с чемпионским настроем: хорошо питался, в меру плакал и в меру смеялся. Так говорили очевидцы моих первых недель жизни. В целом, у меня было самое заурядное детство, которое бывает у детей из благополучных семей. Я был заурядным в своих детских мечтах, шалостях и во всем остальном, чем славятся дети. Но с пяти лет я часто и не к месту плакал. Сентиментальные и не отражающие реальное положение дел слезы сами по себе выступали на моих глазах, стоило мне задуматься о чем-то обидном, или несправедливом. В подростковом возрасте это уже были зрелые и более понятные слезы.

В старших классах я умозрительно представлял себя на месте тех людей, которым угрожала или угрожает смертельная опасность, чтобы почувствовать незначительность всего того, что меня напрягало в моей реальности. Этот метод неплохо работал, когда по необъяснимой причине мне становилось тревожно. Одним из первых признаков моей внутренней борьбы был страх за будущее. Отметим, что это состояние, опять-таки, не было вызвано какими-то внешними факторами, или психическим расстройством. У меня была склонность к странным размышлениям и острая жалость ко всему живому, которое когда-нибудь обязательно умрет. Я размышлял как человек, проживший сто лет и осознавший бессмысленность бытия, а так же свою беспомощность перед этой бессмысленностью.

Говорят, на войне познается истинный смысл жизни. Наверное, это от того, что мы по-настоящему задумываемся над вопросами жизни и смерти, только когда появляется реальная угроза все потерять. Память о таких часах, месяцах и годах, как правило, всегда свежа и не дает покоя своим носителям. Конечно, стереть или изменить наши воспоминания невозможно, но можно научиться жить с ними в согласии. Чтобы облегчить себе жизнь от этого лишнего багажа, одни люди пытаются растворить память в алкоголе, другие заводят дневники, третьи просто рассказывают внукам истории о пережитых трудностях.

Мой дед верил в то, что история человека рождается вместе с ним. Его история родилась за месяц до начала первой мировой войны. С первых дней жизни он вынужден был противостоять чудовищным испытаниям, которые навязывал ему внешний мир. Читая его дневники, я ловил себя на мысли, что мое появление на свет висело на волоске немыслимое количество раз, как висела на волоске его жизнь. Поэтому некоторые отрывки из его дневников в каком-то смысле запечатлелись в моей памяти как отрывки моей собственной биографии. Так, без малого пять лет назад я начал разбирать рукописи деда, порой состоящие из обрывков пожелтевшей бумаги. Многие страницы толстых исписанных тетрадей были утрачены. Собрать воедино все маленькие фрагменты в общую картину жизни казалось невозможным без домысливания. А так как я считал литературной халтурой соавторство с подобными текстами, то долгое время частично отредактированные дневники лежали у меня в столе. Все это теперь часть книги, в которой я пытаюсь осмыслить роль других людей в моей истории – и наоборот.

Горошек.

Примерно неделю после полученной фотографии с тестом я раздумывал о тех трудностях, с которыми нам с Верой придется столкнуться в период ее беременности. Я редко звонил ей и почти не писал в течение этого времени. Мне нечего было сказать. Честно говоря, я немного был зол на себя, на нее и вообще на обстоятельства произошедшего, но не настолько, чтобы потерять самообладание. Она писала мне в два дня раз, просила не драматизировать ситуацию и не нервничать. Моя свобода не под угрозой – так она меня утешала. Я воспринимал если не оскорбительным, то, по меньшей мере, обидным ее интерпретацию моего недельного молчания. Ведь у меня и в мыслях не было игнорировать свои отцовские обязанности. Просто на осмысление некоторых вещей мне нужно больше времени, чем способна вынести женская психика. Она уверяла, что не собирается «привязывать» меня к себе ребенком и что готова растить его без чьей-либо помощи. Она все прекрасно понимает: мне не нужен этот ребенок и я имею право забить на родительскую ответственность. Особенно возмутительным было утверждение, что я ее слишком быстро забыл. Как мало для этого требовалось. Без особого нажима и агрессии Вера констатировала мою никчемность в роли заботливого мужчины и будущего папы, как если бы призывала меня попытаться доказать ей обратное. Я вернулся к ней без лишних слов и разъяснений, словно не было недели порознь. Вернулся, потому что не верил ни одному ее слову, зная, как она нуждается в моем присутствии. Она все-таки боялась осложнения беременности, ведь ей уже не двадцать пять и даже не тридцать пять лет.

Вопреки моим ожиданиям дети уже знали о беременности их мамы. Старший (Денис) относился к новости с пониманием, но не без чувства протеста, присущего всем старшим, обремененным заботой о младших. Младшая (Анита) была в восторге от перспективы появления на свет сестренки, или братика, но лучше – сестренки. Мама и бабушка Веры, проживающие в трех часах езды от нас, тоже одобрили ее беременность. Вот, собственно, весь узкий круг людей, готовых приложить все усилия, чтобы в мире стало одним достойным человеком больше.

Как это бывает с ответственными мужчинами, я всячески пытался отгородить будущую мать моего ребенка от лишней суеты, утомительных трудов и нервотрепки. Утро было полностью на мне: приготовить завтрак, отправить детей в школу, приласкать любимую женщину. Вера говорила, что при беременности ей хочется секса не меньше, а то и больше, чем обычно. Она настаивала на регулярном сексе в любое время суток, что не могло меня не порадовать. Я предпочитал утренний бодрый и заводной секс, вместо утомительного ночного, и мы изо дня в день следовали четкому утреннему графику. Именно такого постоянства и дисциплины в интимной жизни мне долгое время недоставало.

В полдень я забирал из школы Аниту, а Денис позже добирался своим ходом. По дороге домой мы с Анитой вели познавательные беседы обо всем, что ее интересовало. Мне было вовсе не сложно и даже весело рассказывать ей истории из своего детства и объяснять суть некоторых явлений в нашем мире. Но порой она заводила меня в тупик своими вопросами, которые не всегда решалась задать даже своей маме. Вопросы, казалось бы, требовали простых ответов, но их нужно было правильно донести до сознания восьмилетней девочки. Взять, к примеру, вопрос о том, как изменится мой статус в семье после рождения ребенка. Стану ли я папой для всех троих детей, или только для новорожденного, а остальные продолжат звать меня дядей-таким-то? Анита не могла взять в толк, почему ей нельзя называть меня хотя бы по имени, как она обычно звала своего биологического отца, с которым они с Денисом постоянно поддерживали онлайн связь. На такие вопросы (конечно, не нарочно) я отвечал максимально запутано, да порой так, что уже через минуту не мог вспомнить своего ответа. Откровенно говоря, мне самому было неловко, когда в доме меня звали дядей, но такой была строгая установка мамы, не фамильярничать.

После обеда и почти до самого вечера я садился за компьютер и вроде как зарабатывал немного денег. Вера тем временем помогала детям с уроками, или возилась на кухне. Вечером у нас был совместный ранний ужин, обязательная прогулка перед сном и отбой желательно не позже полуночи.

Если я не был сильно уставшим, или чем-то расстроенным, то мы с Верой разочек наскоро удовлетворяли друг друга перед сном. В постели я стал заметно нежнее и осторожнее везти себя, поубавил резкость из чисто медицинских соображений. Правда, надеялся, что делаю это не в ущерб качеству секса.