Чтение онлайн

Гийом обнимал меня, успокаивал и с убежденностью говорил, что послезавтра мы вместе уедем в Париж и все будет хорошо. Но я уже точно знала, что не уедем.

Остаток дня мы старались не говорить о визе, но при этом не спускались в метро и не заходили в подземные торговые центры — никуда, где был бы риск пропасть из зоны действия сотовых операторов. Но несмотря на четыре полоски в поле обнаружения связи, телефон Гийома молчал. В шесть вечера стало понятно, что ждать больше нечего — вряд ли бюрократы, тем более французские, задержались на рабочем месте даже ради нашего запутанного случая. Мы поехали домой. Так плохо до сих пор мне было всего два раза в жизни: когда в пятнадцать лет я рассталась с юношей, с которым хотела прожить жизнь, и когда впервые увидела маму пьяной. Я сидела на диване, уперев подбородок в колени, и, как рыбка-шар, набухала бессильной злобой. Казалось, во мне умерли все остальные желания, кроме «хочувизухочувизухочувизу». Раньше, до всей этой истории, я мечтала, чтобы появился бог из машины и объявил, что нам с Гийомом надо навсегда расстаться — мол, так решили в самой высшей инстанции, апелляцию подавать некуда. Мои желания всегда исполняются, но как? Почему в такой садистской форме?! Почему так не вовремя?! В черно-фиолетовые клубы наполнявшей меня ярости ворвался голос Гийома:

— Помнишь, я просил выделить мне один романтический вечер? Пускай он будет сегодня.

— Сегодня?! — Я с трудом очнулась от транса. — Нет, дорогой, сегодня я ужасно себя чувствую из-за всей этой истории с консульством. Мне ничего не хочется, разве только зарыться головой в песок, как страус.

— Дава-а-ай! — Он ребячливо потянул меня за рукав. — Нам обоим надо расслабиться, поговорить немного о нас, а не о документах.

— Милый, сегодня правда не лучший день. Мы устали, мы расстроены, наше будущее крайне туманно, и вообще… Я не могу думать ни о чем, кроме этой дурацкой визы.

— Я, напротив, думаю, что именно сегодня нам надо побыть вдвоем и попробовать мыслить позитивно, — мягко сказал Гийом и, увидев, как я кривлю губы, добавил ультимативным тоном: — В конце концов, я нечасто тебя прошу о чем-то. Можешь выполнить эту маленькую просьбу?!

Я взглянула на его обиженное лицо, вздохнула и потянулась за телефонной трубкой.

— Столик на двоих на имя «Дарья», — сообщила я официантке ресторана, выходящего окнами на Аптекарский сад-огород. Это одно из немногих мест в городе, где можно достать настоящее привозное вино дешевле, чем две тысячи рублей за бутылку. И еще здесь отменные хачапури по-аджарски: в золотистой лодочке из теста, на подушке из колышущегося белка корольком покачивается желток.

Я не смогла заставить себя надеть платье и серьги: мой энтузиазм ограничился водолазкой и прической «конский хвост с петухами». Мы сделали заказ и торопливо принялись за бутылку красного. Чтобы не говорить о своих проблемах, мы обсуждали едоков за соседними столиками.

Вон тот австриец в костюме приехал на выставку электронных технологий, отработал на стенде и теперь ужинает со своей переводчицей — кто же мог представить, что в России такие переводчицы!

Подоспели закуски.

Вон та полнорукая дама пригласила в ресторан бывшего одноклассника: ему неловко сидеть за этой белой скатертью с блестящими приборами, ведь он-то сам по ресторанам не ходит, он простой авторемонтник; еще неудобнее думать, что она, эта большая женщина с высоким начесом и тяжелыми серьгами, которую он помнит худосочной Галечкой с третьей парты от окна, будет за него платить и что она смотрит на него с такой влажной надеждой на что-то, что он не может расшифровать, но что, скорее всего, не в силах оправдать.

Я выбрала утку с тушеными овощами, Гийом — лазанью.

Вон та золотая молодежь отмечает день рождения девушки с блестящими каштановыми кудрями: они веселятся, говорят тосты и желают ей любви, многозначительно глядя на хлыщеватого паренька с намечающимися залысинами.

Официант унес тарелки, мы попросили десерт.

Не очень-то удавалось нам побыть вдвоем в полном смысле слова: все, что касалось нашего маленького универсума, сейчас висело на волоске из-за прихоти каких-то незнакомых, невидимых, неопознаваемых людей. Туда, внутрь, лучше было даже не заглядывать — там все было перевернуто вверх дном, вывернуто, выпотрошено, поломано и разбито, как после обыска. Словно специально для нас пианист наигрывал что-то очень тоскливое и тревожное, как попурри из похоронных маршей.

— Давай выпьем шампанского? — вдруг предложил Гийом.

— Шампанского? — удивилась я. — Ты опережаешь события. Визу нам пока не дали.

— Нет, ты действительно зациклилась на этой визе. А если мы просто выпьем шампанского безотносительно визы?

— Но это же аперитив. А мы уже съели первое блюдо.

— Ну и что, мне что-то вдруг очень захотелось шампанского.

— Ты же никогда не пьешь шампанское.

— Я и в Москве почти никогда не бываю, почему бы не совместить эти два «никогда»?

— Но оно же дорогое, — не сдавалась я.

— Ну и пусть!

— Нет, ты не понимаешь, — я подалась вперед, — оно здесь очень дорогое.

Я потянулась за меню, но он перехватил мою руку:

— Я тебя приглашаю, это же романтический ужин.

— Честно говоря, у меня от шампанского голова болит.

— Тогда ты выпьешь только один глоточек, а я допью.

И прежде чем я успела что-то возразить, он встал из-за стола и пошел на перехват официантки.

«Причесывался», — отметила я про себя, когда он вернулся из туалета с влажными, зализанными назад волосами.

— А может, эта, с большими сережками, его начальница, — размышляла я вслух, запихивая за щеку последний кусок хачапури.

— Знаешь, я все ждал подходящего момента, чтобы тебе сказать, — перебил Гийом. — Вообще-то я планировал сделать это на Рождество, когда мы должны были бы гостить у моих родителей… Я не хочу, чтобы ты думала, что это из-за всяких бюрократических проблем… Поэтому, думаю, именно сейчас, когда непонятно, дадут Кьяре эту чертову визу или нет, момент самый подходящий… — Он набрал в легкие воздуха. — Я так изменился с тех пор, как мы вместе. Теперь, когда я думаю, то употребляю не «я», а «мы». Раньше я не думал вообще, а теперь думаю сразу за троих — себя, тебя и Кьяру. Вы для меня все, без вас я бы ничего не делал, ничего не хотел и ни к чему не стремился. И вот я хочу тебя спросить, серьезно, без оглядки на эти дурацкие визы: согласилась бы ты стать мадам Мийе?

Весь монолог я думала, зачем он держит мою правую руку, когда она мне так нужна для разделывания прибывшего десерта. Отрезвили меня только словосочетание «мадам Мийе» и коробочка из красного картона, поставленная на белую скатерть. Я проглотила недожеванный кусок хачапури.

— Ты что, делаешь мне предложение? — ошарашенно спросила я.

Он кивнул, и только тут я поняла, что его глаза увлажнились не от сигаретного дыма.

— Тут? Вот так?!

Снова кивок.

Господи, я была совершенно не подготовлена к такому повороту сюжета. Я даже не отрепетировала речь на эту тему, а между тем в домашних заготовках у меня имелись самые разные речи, от объяснения, почему Кьяра на него не похожа, до ликбеза о вреде прививок в первый год жизни.

Я осторожно взяла коробочку. Мне делают предложение, а у меня нет слов. Как будто каждая девочка тысячу раз не проговаривает перед зеркалом, что и, главное, как она ответит на этот главный в жизни вопрос. Но если рассуждать здраво, разве, встречаясь с французом, я не заслужила предложения с видом на Эйфелеву башню под переливы аккордеона, а не стенания этого пианиста-неудачника?

— Да, я понимаю, ты не так себе это представляла, — подхватил мои мысли Гийом. — Мы должны были бы сидеть в «Лё Тур д’Аржан» [25] , смотреть на собор Парижской Богоматери, и потом должна была бы заиграть музыка из «Амели», но… — он наклонился ближе и понизил голос, — у этого пианиста нет нот «Амели», я уже спрашивал.