Чтение онлайн

— Мы для начала разберемся со светской церемонией, а там видно будет.

Бабушка и дедушка как-то разом заскучали; стало понятно, что ради подписания акта гражданского состояния в мэрии они не покинут насиженных кресел, нечего и надеяться. Меня это не расстроило бы, но вдруг стало очевидно, что ради моих непонятных принципов Гийом отступает от семейной традиции. И это была не первая и не последняя традиция, от которой он отступал ради меня.

Все мои будущие французские родственники, кроме нежной свекрови, любят ходить в походы. А родственники из Саиса особенно, ведь неподалеку от их города начинаются Пиренеи. Для меня, чахлого жителя мегаполиса, они припасли облегченное испытание — поход по грибы в национальный парк Верхнего Лангедока. В пять тридцать утра на мне были прорезиненные штаны, одолженные у тети Гийома, кроссовки на размер больше, занятые у его кузины, флисовая куртка, для которой мне явно не хватает объема в плечах, и кепка с надписью Los Angeles Lakers. Немногие открытые части тела забрызганы спреем от паразитов. Мне и в голову не приходило, что для похода за грибами нужно столько экипировки. В детстве, когда мы с дедом ходили в лес, я обходилась длинными штанишками от крапивы и панамкой от клещей. Это в лучшем случае — часто и панамки не было. Зато нам не приходилось вставать засветло: у нас в России только рыба перестает клевать после девяти утра.

В дедовой деревне поход за грибами был приятным, ни к чему не обязывающим послеполуденным занятием. Здесь же все было серьезно. Франсис, дядя Гийома — тот самый, который с чернокожей части Таити, — настоящий профессионал грибного дела. У него дома целый библиотечный стеллаж заставлен соответствующей литературой: там выстроились справочники, энциклопедии, альбомы, брошюры и кулинарные книги — все, что рассказывает, как получить от грибов максимум удовольствия при минимуме риска. Было ясно, что он не даст никому ни на шаг отступить от правил научного грибособирательства. Но после дедовой школы юного натуралиста я чувствовала себя вполне уверенно по части грибов. Я могу выковырять еще нерожденную сыроежку из-под слоя сухих еловых опилок, могу углядеть бурую шляпку подберезовика в колтуне травы, могу отличить зародыш свинушки от зародыша волнушки и правильные опята от ложных. Если грибы вообще в этом лесу водятся, им от меня не скрыться.

Однако мы бродили по кучерявым взгорьям парка Верхнего Лангедока уже битый час, а мой пакет трагически был пуст. Тогда как пакетики Франсиса, его жены Лиди и Гийома уверенно наполнялись грибами. Увереннее других набухал пакетик Франсиса — там уже добрый килограмм, причем одних белых! Крепких, статных, словно с натюрмортов «малых голландцев». Он находил их на пустом месте (пустом, я сама за минуту до этого проверяла) и атаковал коротким ножичком. Однако все новые и новые белые бесстрашно выскакивали на его зов из-под земли.

Моего зова французские грибы не понимали. Мне не попадалось ни-че-го, даже ядовитого. Только россыпи каштанов. Самоуверенность таяла под утренним солнцем, пробивающимся сквозь осиновые стволы на востоке. Скрывать грусть и обиду с каждой минутой становилось все труднее.

— Дарья, пойди посмотри в том ельнике, — крикнула мне Лиди из соседнего кустарника. — Ты как раз рядом стоишь.

Я без надежды побрела к деревцам с младенчески-салатными иголками: я таких «многообещающих» ельников обшарила уже штук пять — и ни одной завалящей сыроежки. Вдруг — о чудо! — в круге от солнечного луча блеснула бежевая шляпка, посылающая мне приветственные блики из своего травного гнезда.

— Есть! Есть! — заорала я.

Все подошли поглядеть, как я вонзаю девственно чистый ножик в плоть гриба.

— Вот видишь, нечего было переживать, — подбодрил Франсис. Я повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он бросил хитрый взгляд в сторону Гиойма и Лиди. Ах, значит, так? Кто же уступил мне свой гриб из жалости, Франсис или Лиди? Гийом на такой жест не способен: он носится по лесу как гончая, с высунутым языком, нездорово горящими глазами, и нетерпеливо перебрасывает ножичек из ладони в ладонь, если грибы не попадаются дольше пяти минут. Этот не уступит ни одного опенка.

Положив незаслуженную добычу в пакет, я еще злее взялась за поиски. Я отважно скользила по крутым склонам, укрытым ковром прошлогодних иголок, перебиралась через русло реки, завидев на другом берегу коричневый камень, разгребала руками заросли острой травы, петляла между дубами, давно потеряв из виду спутников.

— Грибы, грибочки, ну где же вы? Идите сюда! Я же знаю, вы где-то здесь, — жалобно приговаривала я. Сначала тихонько, потом вполголоса, а потом, когда стих даже шорох ботинок Лиди, и вовсе навзрыд.

И вдруг, словно из-под земли (хотя почему «словно»?), передо мной вырос он. Огромный добротный подосиновик с благородно-седой ножкой и молодецки-румяной шляпкой.

— А-а-а! — закричала я. — Гриб, гриб, смотрите! МОЙ гриб!

Я кинулась срезать его. Гриб поддался подозрительно легко: ножка оказалась насквозь червивой. Я ломала ее кусок за куском, разломила шляпку — ни одного живого места. С досадой я отбросила его — и вдруг поняла, что никто не спешит меня утешать. Вокруг не было ни души. Причем довольно давно.

— Гийом! — позвала я. — Франсис! Лиди! Люди-ии-и!!!

Тишина. Я поднялась на холмик и огляделась: в зоне видимости — ни одного примечательного объекта, о котором можно было бы сообщить по мобильному. Ох, и мобильный-то остался дома — в одолженной флисовой куртке не было карманов…

— Ау! Ау!

Нет ответа. Резюмируем: одна, голодная, в лесных дебрях, с пустым пакетом и без средств связи. Надо было проделать весь этот путь, чтобы доказать самой себе, что я не выживу на подножном корму?

В безвыходных ситуациях, куда я часто попадаю с тех пор, как встретила Гийома, главное — думать о том, что могло бы быть еще хуже. Например, я могла бы не поддаться на уговоры Франсиса и не надеть его флисовую куртку. Или проигнорировать советы Гийома и не заставить себя позавтракать как следует в половине шестого утра. Или не побрызгаться дурно пахнущим спреем от комаров.

Бжж-ж! — Хлоп!

А так запаса калорий и джоулей должно хватить до вечера. Там, глядишь, меня хватятся, отправят на поиски добровольцев и вертолеты. И кто-нибудь меня найдет. Хорошо бы до темноты, а лучше — до ужина.

Взрывая тупыми носками кроссовок сырую землю, я пошла в ту сторону, откуда последний раз слышала шорох чьих-то шагов. И именно тогда, когда грибы потеряли для меня всякий интерес и вместо их склизких шляпок я была бы рада увидеть клеенчатые шляпки Франсиса и Лиди, подосиновики стали бросаться мне в ноги. От волнения я срезала их через одного. Пригодится, если до ужина меня все-таки не найдут.

Часов у меня не было, солнце всегда оказывалось с разных сторон, так что единственным мерилом времени был пакет с добычей. Чем пухлее он становился, тем тревожнее становилось мне.

А если здесь, как у нас, принято объявлять человека в розыск не раньше чем через трое суток после исчезновения?

А если в этом лесу водятся волки?

Как разводить огонь, чтобы поджарить подосиновики?

Можно ли их есть сырыми?

Надо попытаться вспомнить, как выглядит кремень, ведь это на нем придется тереть сухую веточку, чтобы развести спасительный костер. И чтобы успеть до темноты, лучше начать прямо сейчас. По части камней этот лес был небогат — собственно, как и по части грибов. Но сколько вокруг было каштанов! Ввиду неопределенности ужина я стала забрасывать в пакет и их: нет блюда питательнее, чем каштаны, жаренные в пепле, — это знают все, кто бывал на площади Вогезов в Париже в холодное время года.