Чтение онлайн

А если учесть, что лучших подруг у меня три, то агонию дружбы придется переживать трижды.

Но сегодня у меня появился прекрасный повод освежить одну крепкую, но истерзанную расстоянием дружбу. Ведь ничто не укрепляет отношений лучше, чем смиренная просьба о помощи. А мне так кстати нужна профессиональная помощь Инны — эксперта в графических фокусах. Тогда как я не умею даже убирать прыщи с фотографий, она может кого угодно превратить в фотомодель средствами фотошопа. На ее снимках небо всегда голубое, линия горизонта — ровная, облака — четко очерченные, листва — свежая даже на обочине МКАДа, а у всех людей матовая кожа и белые зубы.

Вечером я отловила Инну в чате.

ДК: мать, у меня проблема. И только ты можешь мне помочь.

ИА:??

ДК: мне предложили работу.

ИА: это проблема, согласна.

ДК: …но у меня не хватает опыта и знаний, чтобы за нее взяться.

ИА: поваренком в мишленовском ресторане?

ДК: хе-хе, тогда бы я не к тебе обратилась.

ИА: то есть мой борщ тебе все-таки не понравился.

ДК: борщ был прекрасный, но кое-что ты умеешь делать даже лучше борща…

ИА: кое-что, кое-то, кое-это, кое-нибудь — я много чего умею делать лучше борща.

ДК: меня интересует твое умение работать в графических редакторах. Как думаешь, ты сможешь меня этому дистанционно обучить?

Папа Задина действительно работает в издательстве, выпускающем кроме книг настольные игры. Он позвонил мне через день после разговора с директрисой и рассказал, что ищет иллюстратора для нового проекта — детские игральные карты, обучающие политкорректности. Вместо мастей там будут расы: европейцы, негры, азиаты и индейцы, а старшинство карты определяется возрастом и социальным статусом персонажа: двойку, например, представляет младенец, а короля — серьезный мужчина с атрибутами власти. От рисовальщика требуется умение натуралистично и с юмором изображать человека, в нескольких штрихах передавать расовые признаки и сделать сорок восемь набросков за две недели. На оформительскую работу давался еще месяц, но прежде сюжеты должны быть утверждены худсоветом издательства. Мои отношения с работой импульсивны. Получив предложение, я сначала радостно кричу: «Да!», а потом начинаю рассчитывать свои силы. Не успела я, счастливая, повесить трубку, как застучали кнопочки внутреннего калькулятора: 48:(5 x 2) = 4,8, то есть почти пять эскизов за день?? В таком ритме нет права на ошибку. В таком ритме нет права даже на пописать. На две недели я ушла в небытие — не включала чаты, не вылезала в социальные сети, не отвечала на почту. Жертвы творческих мук исчислялись мусорными ведрами: было изведено две коробки цветных карандашей (восемнадцать штук в каждой), стерто вдрызг три кохиноровских ластика, сточено до огрызков семь простых карандашей в регистре от 4Н до 3В [42] , смято и выброшено бессчетное количество листов чертежной бумаги формата А4 [43] .

Первые два-три дня мне удавалось убеждать Кьяру, что мы рисуем для ее развлечения, на четвертый она заподозрила неладное и предложила поиграть в конструктор. И тут ее нехорошие предчувствия оправдались: мама рисовала вовсе не для нее! Отношения с дочерью дали трещину. Пришлось предложить небольшую материальную помощь безработной подруге Гийома в обмен на двухчасовые прогулки с Кьярой по Ботаническому саду. Девочки обреченно уходили гулять в дождь и ветер, а я устраивалась на диване возле радиатора с чашкой горячего чая и планшетом. Через два часа они возвращались, мокрые, усталые и голодные, я кидала перед Кьярой тарелку с макаронами и выпроваживала подругу Гийома, не удостаивая ее чашкой чая. В иные дни я бы сама себя лишила родительских прав.

Когда я существовала в универсуме букв, все было просто. Мне наперебой говорили, что я хорошо пишу — не важно, стишки на день рождения бабушки, сочинения по «Герою нашего времени» или статьи о макроэкономике. Родня рукоплескала, учительница русского и литературы смахивала гордую слезу, главный редактор ставил в пример. Я излучала уверенность в себе. Я бралась за работу, зная, что результатом будут довольны. Если бы кто-то, читая мой текст, вдруг изогнул бы бровь в приступе иррационального сомнения, я бы подумала только: «Сам дурак!» В моем имени-фамилии, кочевавшем по журнальным страницам, преобладали выразительные согласные звуки.

Но теперь я больше не журналист. Уже два месяца как просрочена моя пресс-карта, дававшая свободный проход во все музеи мира. Теперь я обычный человек с карандашом за ухом. И по части рисования я страдаю большой недохваленностью. В художке никто и никогда не говорил, что я гений. Говорили — на четверочку, говорили, что в целом неплохо, но… Да я и сама чувствовала это «но», когда на уроках дизайна одноклассники выдумывали квадратных слонов и круглых жирафов, я в отчаянии выводила на листе преступно натуралистичную кошку.

— Что это такое? — восклицала Наталья Юрьевна, тыкая длинным ведьмачьим ногтем в мою работу.

— Кошка, — тихо отвечала я.

— Я вижу, что кошка! — закипала она. — А что в этой кошке нового, скажи мне?

— У нее квадратные лапы, — отвечала я еще тише. Их было трудно не заметить — во всем остальном кошка была вполне нормальной, но с лапами у нее была беда.

Наталья Юрьевна багровела, шла пятнами и смотрела на меня такими глазами, что я хотела сама себя отправить в уничтожитель бумаг.

— Нет, это безнадежно, — вздыхала она как бы про себя, но так, чтобы все слышали. — Безнадежно! У тебя заблокировано абстрактное мышление.

Я опускала голову: зачем говорить очевидности? Я могу придумать слово, но не могу придумать животное в геометрической фигуре. На территории правополушарного мышления я абсолютный ноль. Поэтому, переступая порог издательства с увесистой папкой под мышкой, я ждала, что меня будут пинать, возить носом по паркету и восклицать: «Ну кто вам вообще сказал, что вы пригодны к рисованию?!» Ждала — и все равно переступала. Потому что желание рисовать было сильнее меня. В мире изобразительного искусства вообще многое, если не сказать все, было сильнее меня.

Меня, словно карандашный грифель, легко было сломить замечанием.

Меня можно было смять, как лист, конструктивной критикой.

Меня можно было, как ластиком, стереть фразой: «А то у нее что? Руки? А-а, это дерево, а я сразу не понял!»

И в соответствии с новой жизненной позицией мое имя-фамилия теперь представляло собой набор невнятных, амбивалентных букв, таких как нечитаемое «Т», мягенькое «М» и «и краткая», которая мечется между станом гласных и согласных. Даже в «Дарье» на первый план вылез мягкий знак. Пока я рисовала наброски, в мэрии как раз занимались переоформлением моих документов на фамилию мужа.

Интересно, эго — это составная часть души или тела? По ощущениям, это какой-то орган, располагающийся под диафрагмой. И у меня он, очевидно, воспален. У подростка-негритенка недостаточно широкий нос. И пусть вынет из него косточку, мы же в двадцать первом веке. Девочке-китаянке надо сделать более длинные волосы. И пусть у нее будет курносый нос. И конечно же убрать веснушки — вы когда-нибудь видели веснушчатых азиатов? Мужчина-европеоид смахивает на чьего-то соседа снизу. Можно добавить ему объема в плечах? Каждая из этих фраз, словно иголка, вонзалась в рыхлую темно-красную поверхность эго, доставляя мне невероятные физические страдания. Я мечтала о каком-нибудь новокаине для притупления чувствительности эго-тканей. Из издательства я вышла другим человеком. Меня как будто вывернули наизнанку, перебрали поштучно все органы и сложили обратно в беспорядке. Сердце теперь билось в правой ягодице, легкие расположились в животе, кишечник протянулся вдоль бедерных костей. Пошатываясь, я добрела до ближайшего кафе и села за самый дальний столик. Это невероятно. Эскизы, пусть и с поправками, утвердили. УТВЕРДИЛИ! С завтрашнего дня начинается отпущенный месяц, за который надо было вырастить из этих прозрачно-серых семян полноценные рисунки типографского качества.

— Чего желаете, мадам? — обратился ко мне официант.

— Кофе… Шампанского!

— Э-э-э… Шампанское подать перед кофе или после? Или вместе? Или… в одном бокале?

— Шампанского вместо кофе!

Официант кивнул и отошел.

ИА: значит, берешь лассо и выделяешь объект ДК: есть ИА: теперь помечаешь фон — ставишь на него курсор и щелкаешь ДК: есть ИА: на шкале цветов, что справа, выбираешь белый ДК: есть ИА: фон стал белым? ДК: нет ИА: таааак. Давай искать, где у нас прерывается коммуникативная цепочка. Лассо — оно как выглядит? ДК: ну, мать, уж лассо-то я как-нибудь отличу от карандаша и ластика! Такая петелька… ИА: а как ты его накидываешь? ДК: ставлю точку на темечке объекта и тащу вниз ИА: и контур начинает мигать? ДК: ага ИА: а потом? ДК: а потом я щелкаю на белом цвете, и объект пропадает! ИА: господи, да ты не то лассо берешь!