Чтение онлайн

Мы с Людой расстались, обменявшись номерами телефонов и договорившись о встрече в Ботаническом саду в ближайшие дни.

Я шла домой, толкая перед собой коляску с посапывающей Кьярой, и думала, как все-таки показателен Людин случай. Любая история про любовь с французом, рассказанная в четырех строчках, заставляет мечтать и завидовать: сплошные карусели да рафаэли. А когда начинаешь рассказывать ее на пятнадцати авторских листах со сносками, появляются все эти иммиграционные офисы, визы, лифты шириной тридцать сантиметров, спесивые официанты, прожиточный минимум, биржа труда, багеты в морозилке, брачный контракт и заячий ужас перед судебной системой. И хочется уже не мечтать и завидовать, а предложить человеку помощь.

Здоровенный детина, просящий милостыню у дверей универмага «Монопри» в дождь и солнцепек, начал желать мне удачного дня. Это похоже на первую стадию адаптации. В хорошую погоду он даже делает шуточный реверанс и к пожеланию удачи добавляет «принцесса». Я глупо краснею и, расталкивая коленями пластиковые пакеты с продуктами, тороплюсь забежать за угол. Мне страшно приятно и в то же время страшно неловко. Когда он только появился на своем «рабочем месте», я не подавала ему милостыню из принципиальных соображений: взрослый двухметровый лось не нашел лучшего занятия, чем усесться с шапкой у входа в супермаркет! Это возмутительно, ведь я вынуждена следить за ребенком, вести хозяйство и администрировать журнал. Теперь мне неловко подать ему, ведь мы как бы приятельствуем, и милостыня от меня могла бы его обидеть. С нищими в Париже всегда так: не знаешь, что больше заденет их классовые чувства — снисхождение или равнодушие. Французские маргиналы — как, впрочем, и французские официанты — умеют заставить законопослушного, работящего человека почувствовать себя на несколько ступеней ниже их на лестнице эволюции.

При социальных пособиях, съедающих треть государственного бюджета, нищенство во Франции не вынужденный, а почетный и уважаемый экзистенциальный выбор. Это форма протеста против ценностей капиталистического общества — бытового комфорта, бездумного потребления и карьерного роста. Те, кто выбирает нищенство, подают обществу пример возвышающего нигилизма; те, кто подает нищим, демонстрируют тем свою слабость этому примеру следовать. Подавая милостыню во Франции, ты не чувствуешь ни щемящего чувства стыда за то, что оказался в лучших жизненных обстоятельствах, ни разливающегося в желудке тепла от своего маленького благодеяния. Фактически ты платишь этому дурно пахнущему человеку в лохмотьях за то, что он своим видом позорит существующий социально-экономический строй. «Спасибо, чувак, что взял на себя труд высказаться и от моего имени», — как бы говоришь ты, кидая двадцатицентовую монетку в облезлую шапку или стаканчик из «Макдоналдса», ведь ругать капитализм в Европе модно.

Французские маргиналы отлично экипированы для жизни в урбанистических джунглях. Они спят в утепленных тройным слоем нанотехнологического синтепона спальных мешках, ставят комфортабельные палатки на вентиляционных решетках, чтобы греться парами из водопровода, возят свой скарб на тележках с моторчиком. Один благообразнейший эсдээф (аббревиатура, аналогичная форме «бомж», образованная от sans domicile fixe — «без определенного места жительства»), облюбовавший крыльцо Школы дизайна костюма на бульваре Сен-Марсель, владеет даже солнечной батареей; она гордо стоит на его гигантском, в человеческий рост, рюкзаке и манифестует об экологических корнях его протеста. В половине шестого вечера эсдээф отлепляется от своего рюкзака, где хранится все нажитое непосильным безделием, переходит через дорогу, устраивается на террасе кафе напротив, заказывает чашку кофе и — внимание! — вытягивает из-под свитера миниатюрный ноутбук, немало не стесняясь попасться на глаза тем, кто подавал ему милостыню. Он, возможно, вовсе не беден и не собирается этого скрывать — он нищенствует из принципа.

Несмотря на эксцентричный внешний вид, парижские клошары никогда не теряют лица. Они питаются в плавучей едальне, если только соцработники не привозят им горячую еду на соседнюю улицу, курят трубки — последний сувенир из оседлой жизни — и пьют вино, непременно из стеклянных бокалов. Изящные, хрупкие, непрактичные, бокалы рядком стоят вдоль застегнутых спальных мешков, отличая французских клошаров от бездомных из любой другой страны. Парижская мэрия даже устраивает для них турниры по футболу — вряд ли что-то красноречивее свидетельствует о том, что чиновники не чувствуют за собой вины и стыда за жизненную ситуацию этих горожан.

Пользуясь слабостями либеральной конституции, эсдээфы разбивают стоянки на мраморных ступенях люксовых резиденций, на живописных набережных и даже на оживленных перекрестках — на бойкой развязке у моста Аустерлиц, где пять сливающихся проспектов образовали несколько островков безопасности площадью от двух до семи квадратных метров, стоит целый палаточный городок.

Кроме того, парижские эсдээфы — эталоны моды кэжуал. Врожденное чувство стиля помогает им так комбинировать вещи, полученные в раздаточных пунктах, что им хочется подражать. Шерстяной жилет поверх рубашки в мелкий цветочек, потертый вельветовый пиджак и обязательное кашне контрастного цвета, штаны, когда-то составлявшие строгую офисную пару, а теперь расслабившиеся в компании вытянутого домашнего свитера, кожаные туфли с задорно торчащими носами, кепи, шляпа или даже моряцкая фуражка, венчающая свободную стрижку. На иных трудно не заглядеться.

У меня были поводы в деталях их разглядеть. Кроме ужаса перед многоэтажками, у Гийома есть еще одна редкая фобия — страх кончить жизнь клошаром. Поэтому он часто заговаривает с ними на улице, а если подает милостыню, то только в обмен на полезные советы. Иногда, когда я в Москве, он приглашает этих людей домой, чтобы побольше узнать об их уличном быте и теоретически к нему подготовиться. Он позволяет бездомным мыться в нашем метровом душевом поддоне, сидеть на диване, который мы на ночь раскладываем в кровать, и пить пиво, припасенное для аперитива с друзьями.

Став семейным человеком, он, слава богу, отказался от подобных социальных экспериментов. Но от фобии не излечился. Более того, он заразил ею меня. Я начала подумывать о том, как комфортно разместиться на перекрестке у моста Аустерлиц, сколько картонных коробок от жидкокристаллических мониторов понадобится, чтобы устроить Кьяре детскую, и где подзаряжать телефон. Потому что квартира на бульваре Сен-Марсель, радушно принимавшая двух одиноких провинциалов, Гийома и Готье, к семье с ребенком отнеслась, мягко говоря, негостеприимно.

Пикантные тарталетки с фуа-гра и чатни из фиг

Тартар из лосося и гребешков

Флан из спаржи

Улитки, томленные в сливочном масле с травами

Жареная дорада с сабайоном из шампанского

Сырная тарелка с тремя видами конфитюра

Бисквитный торт с малиново-ежевичной подливкой

Я пробегала глазами меню для французской свадьбы, которое свекр прислал нам на утверждение, и жевала остывшие спагетти под баночным соусом аррабьята — кетчуп мне покупать давно запретили. Торжество было назначено на первую годовщину нашей семейной жизни, и единственной нашей задачей — кроме того, чтобы не развестись — было не забыть последовательность фигур в вальсе новобрачных. Остальные заботы взяли на себя родители Гийома.

Меню выглядело очень по-французски, как я и хотела, и даже написанным на бумаге смотрелось аппетитнее, чем то, что лежало у меня в тарелке. Ужин был снят с конфорки три минуты назад и, когда мы приступали к чтению перечня закусок, еще испускал ароматный дымок. Но к моменту обсуждения десертов макароны изрядно подмерзли и потеряли лоснящийся от оливкового масла вид, а потемневшая и скукожившаяся аррабьята напоминала не о солнечной Сицилии, а о сосланной на галеры консервных запасов томатной пасте. За окном было плюс два, в квартире было плюс шесть, и снова февраль. Все важные события моей жизни уходят корнями в этот месяц. И все они, как правило, начинаются с довольно мрачной экспозиции.

В ту ночь я долго не могла заснуть по очень парижской причине — весь двор занимался любовью. Кто-то перед сном слушает трели соловьев, а мы — предкоитальные крики. «Ах!», «О-о-х!», «Уййй!» — доносилось из окна четвертого этажа левого дома. «Айууу!», «Аййййяяя!», «Оййёёё!» — лилось с пятого этажа правого дома. «О-о-оо-о-о-о!» — голосили соседи с мансарды. «Ех!», «Ух!», «Ех!», «Ух!» — вторили им с мансарды напротив. «Оуииии! Анкор-анкор!!!!» — заливался женский голос из угловой квартиры. Я больно ущипнула спящего Гийома за пузо.