Чтение онлайн

– Знаете, в прошлом месяце в метро проводили экстренную эвакуацию, – сказала, опустив журнал, красивая темнокожая женщина, сидевшая через проход. – Поезд застрял между станциями на несколько часов, совсем как наш. Пассажирам пришлось спускаться через дверь машиниста и несколько миль брести по путям почти в кромешной темноте. Вот увидите, нас это тоже ждет.

В вагоне послышался общий тревожный ропот. Сквозь толпу пробился тощий мужчина в бриджах, снявший в духоте рубашку и повязавший ее вокруг талии. В руке он вертикально держал мобильный телефон, поводя вокруг включенной камерой.

– Что думаешь об этой задержке, приятель? – спросил тощий бодибилдера, сидевшего рядом со мной. В ответ здоровяк закрылся газетой. Следующей мишенью была я.

– Что вы думаете об этой задержке, леди?

– Вы что, это снимаете?

– Конечно. Если окажется, что там крупная авария, я смогу продать видео на телевидение или в газеты. Даже если авария некрупная, кто-нибудь да заинтересуется. В крайнем случае на «Ютуб» выложу. Сможете увидеть себя на экране, леди!

– Выключите, пожалуйста. У меня нет желания мелькать в новостях или на «Ютубе».

– Правильно, – поддержала меня сидящая рядом женщина. – Я тоже не хочу в телевизор. Я сегодня без прически, и вообще.

Многие закивали.

– Слушай, сынок, – сказал бодибилдер, – я прошу тебя вежливо, но твердо: прекрати съемку. Прямо сейчас.

– А то что? Ты меня заставишь, что ли?

– Будешь нарываться – заставлю.

– Подождите, – сказала я, сделав героическую попытку справиться с дурнотой. – Уверена, в этом нет необходимости. Если у молодого человека есть здравый смысл, он остановится, прежде чем наживет неприятности. К вашему сведению, – я повернулась к тощему, – это нарушение нашего права на частную жизнь. Мы не давали согласия на съемку и можем привлечь вас к суду за нарушение закона о правах человека. Вы точно сможете выплатить всем нам компенсацию?

Разумеется, все это была полная чушь.

– Не может такого быть, – уже менее уверенно заговорил тощий. – А как же люди, которые в новостях, всякие там боевые действия и прочее?

– Видеосъемка, которую вы видите в новостях, сделана в зонах общественного пользования, а мы здесь в приватном и личном качестве… В глазах закона это совершенно другое дело.

Несостоявшийся оператор дрогнул, что-то буркнул себе под нос, выключил телефон и опустил его в карман бриджей, после чего полез обратно в начало вагона. Поразительно, как легко припугнуть людей простым упоминанием о законе.

Попутчики вздохнули с облегчением, но моего самочувствия этот инцидент никак не улучшил. Я извлекла из сумки пакет из супермаркета – единственный вариант на случай, если я не смогу дольше сдерживать тошноту, опустила голову, стараясь блокировать глупейшие пересуды вокруг, – и тут мотор под вагоном сипло заурчал, поезд вздрогнул и медленно пополз вперед под сдержанные возгласы радости и аплодисменты. Через пару минут мы оказались на Тотенхем-корт-роуд, где многие вышли, и вскоре я добралась до Юстона. Мой поезд на Бирмингем, конечно, уже ушел, и после спора в билетной кассе, на который у меня попросту не было сил, мне ничего не оставалось, кроме как купить билет на следующий поезд, который отправлялся через час. Железнодорожная компания обо мне еще услышит.

В главном зале Юстонского вокзала перед электронными информационными табло я и мои попутчики неотрывно следили, как свора гончих, когда появится объявление «Посадка началась» и номер платформы. Меня возмутила унизительная необходимость бежать, чтобы занять место, но в отсутствие брони мне ничего не оставалось, кроме как нестись по перрону мимо почти пустых вагонов первого класса. Вбежав, я сразу уселась, запыхавшись и вспотев, на место у окна по ходу движения, положив рядом жакет и сумку, чтобы избежать нежелательного соседства. Уловка срабатывала до Милтон Кейнс, где ко мне подсела пышнотелая молодая особа, облаченная в серые спортивные легинсы и обтягивающую розовую футболку. Ее затянутое в джерси бедро буквально свешивалось на мое сиденье, и всякий раз, когда поезд качало, что происходило часто, прижималось к моему. Я отодвинулась как можно дальше к окну. Пристально следя за ровным руслом Гранд-Юниона – поезд иногда отклонялся в сторону, а иногда стремительно сворачивал к каналу, – я вспомнила о двух письмах и достала их, с трудом оторвав сумку от пола. Шрифт в прозрачных окошках конвертов выглядел одинаково; на одном марка была погашена во вторник, на другом – в среду. Я открыла отправленное раньше. Письмо оказалось от поверенного, о котором Эдвард упомянул по телефону. Автор, мистер Говард Бринкворт, выражал соболезнования по поводу кончины моей матери и уведомлял, что она назначила его своим душеприказчиком, в связи с чем он намерен составить опись ее имущества и получить решение суда о вступлении завещания в силу. Ниже шло обещание подробно написать о содержании завещании. Я очень удивилась, что моя мать решила назначить душеприказчиком постороннего – с этими обязанностями легко справилась бы я сама. Положив первое письмо обратно в конверт, я вскрыла второе. После обычной преамбулы поверенный Бринкворт перешел к делу:

«Согласно завещанию вашей покойной матери, вашему брату, мистеру Эдварду Грину, отходит право пожизненного пользования семейным домом (Блэкторн-роуд, 22). Это означает, что мистер Грин может жить в доме, сколько пожелает. Продажа дома состоится (и вырученные деньги будут поровну поделены между вами) только в том случае, если ваш брат добровольно освободит дом или скончается. Остальное имущество, принадлежавшее вашей матери, как то: банковские счета, мебель и личные вещи, должны быть поделены поровну между мистером Грином и вами».

У меня невольно вырвалось вслух:

– Мама, да что ж ты вытворяешь!

Расплывшаяся молодая особа осталась неподвижной – уши у нее были плотно заткнуты наушниками, зато другие пассажиры сразу обернулись поглядеть, не начинается ли интересная сцена. Не обнаружив потенциального скандала, все разочарованно отвернулись. Я аккуратно убрала листок обратно в конверт, сложила оба письма пополам, потом еще раз пополам, затем скрутила их изо всей силы, сунула на дно сумки и снова втиснула ее себе под ноги. Что нашло на мать, раз она оставила Эдварду дом? Невозможно поверить, что это ее идея! Моя попутчица успела раскрыть пакет чипсов с сыром и луком, и острый запах, смешивавшийся с химикалиями из туалета неподалеку, вдруг показался невыносимым. Я отпила из бутылки с водой, стараясь привести в порядок мысли. Возможно, разум матери после двух инсультов пострадал сильнее, чем мне казалось, или же она стремительно деградировала с нашей последней встречи, каким-то образом умудряясь притворяться нормальной, когда мы перезванивались. Это объяснило бы невозможность противостоять давлению Эдварда. Нужно действовать быстро, если я не хочу лишиться на неопределенный срок того, что мое по праву (и как раз сейчас остро необходимо).

В Лондоне я самостоятельно создала идеально подходящую мне жизнь: у меня есть квартира, на данный момент удовлетворяющая моим потребностям, работа, оптимальная при моей квалификации, и неограниченные возможности для культурной стимуляции. Если не считать продолжительности рабочего дня, можно сказать, что я контролирую все аспекты своего существования. До недавнего времени у меня был, при известной вольности трактовки, партнер, хотя это были отношения ради удобства, сознательная договоренность с представителем противоположного пола с бонусом в виде интимной связи, но без ненужных эмоциональных затрат. Как только я узнала, что случай/судьба/невезение – назовите как угодно – самым негативным образом сказалось на моем положении, я незамедлительно и решительно разорвала наше знакомство. Мой мир останется неприступным, хотя такое определение может показаться несколько ироничным при данных обстоятельствах.

В противоположность сказанному, едва такси отъехало от вокзала Нью-стрит, направляясь к Блэкторн-роуд, я ощутила беспокойство, всякий раз мучившее меня при возвращении в Бирмингем. Возможно, странный дискомфорт проистекает из моей почти патологической фобии пригородной жизни с ее соблазнительной изоляцией и месмеризирующей одержимостью бытом. Но не исключаю, что причина беспокойства может крыться в пробудившихся воспоминаниях – прошлое я предпочитаю забыть. У меня возникает ужасное чувство, будто тщательно приспособленная к моим интересам жизнь в Лондоне – всего лишь мечта несчастной девушки, сон, от которого я вот-вот очнусь. Но, конечно, такое опасение лишено рациональной основы. Глядя, как за окном мелькают знакомые улицы, я вспоминала прошлую Пасху, когда как раз успела к субботнему чаю у матери – с ветчиной, фруктовым салатом и кексом «Виктория». На другой день я с неохотой согласилась сопроводить мою мать на церковную службу. Насколько мне известно, мать никогда не питала никакой симпатии к религии, однако последние пару лет зачастила в церковь Св. Стефана, мимо которой я множество раз проходила ребенком. Я задалась вопросом – может, перенесенные инсульты заставили мать осознать свою смертность и подстраховать отношения с Богом? Или же она начала сдавать и превратилась в легкую добычу для чужого влияния? Маргарет и Стэн, едва переехав в дом напротив, не оставляли попыток завлечь ее к св. Стефану.

– Тебе понравится, Сьюзен, вот увидишь, – уверяла меня мать, натягивая вытертый сиреневый кардиган и достав чистый носовой платок из кухонной тумбы. – Я тоже в первый раз волновалась, но там все показалось удивительно знакомым – я будто попала в те времена, когда девочкой посещала церковь. Уверена, ты почувствуешь то же самое.

– Позволь напомнить, мы не ходили в церковь, когда я была ребенком, – ответила я, выходя в коридор за моим жакетом, висевшим на крючке у дверей. – Ты нас не водила, вы с папой были атеистами. «Что посеешь, то и пожнешь», как сказано в Библии.