Чтение онлайн

То, что камень можно продать, знали все. Но удачливость горщика измерялась не количеством нажитых капиталов, не уровнем жизни, но умением выйти на любой камень, степенью доверия земли. И тут Данила Зверев навсегда останется непревзойденным горщиком, и каждый рассказ о нем заново подтверждает это. Вот собрались однажды горщики, все бывалые, опытные люди, вот стали рассуждать, почему все камни на Урале есть, а алмаза нет. «Как нет? — вступился Зверев, — должен быть». — «А коли есть, так принеси». — «И принесу». И из дому вышел. А дело было зимой, снег кругом. Но он и зимой нашел, из-под снега вытащил: один в рукавицу сунул, другой за щеку. Из рукавицы по дороге вытряс. Зато другой принес: «На Урале все есть».

Существует тот же рассказ, записанный со слов самого Зверева:

«Искал я на Положихе рубины. Было это по осени, снег падал. Работал в рукавицах. Как камень найду, в рот положу. И вот попались два незнакомых камня… Один потерял по дороге…» Дальше понятно: пошел к скупщику, камешек оказался алмазом. «За червонец его продал. И тут же понял, что продешевил».

Поучительно проследить, каким образом молва поправила зверевский рассказ в нужную сторону и уточнила его стилистически: убрала рубины и Положиху — обобщила. Та же молва утверждает, что знаменитый горщик денег считать вообще не умел. Последние годы своей жизни (а жил он с 1854 по 1936 г.) Зверев был экспертом по оценке драгоценных камней, в частности, изумрудов (трудно представить, какие ценности проходили через его руки), а сам ничего не имел, жил в Екатеринбурге, на Коробковской улице, в маленькой квартирке, в полуподвале, в обстановке самой что ни на есть скромной. Он вообще своим домом считал Урал и отдельно от него себя не мыслил, а «дома все есть».

Последний раз наши особые отношения с камнем проявились в военные и послевоенные годы. С окончанием войны голод и нищета не кончились: во многих домах ничего уже не оставалось: ни ковров, ни одеял, ни посуды, ни приличной одежды. Частые случаи многомесячного безвыходного пребывания людей в рабочих цехах объяснялись еще и тем, что выйти было не в чем: забежали в брезентовых тапочках, а тут снег выпал… Все, что было в домах мало-мальски ценного, безоговорочно обменивали на хлеб и муку. Я помню чудовищный расклад цен: персидскую шаль уникального, музейного достоинства отдали за три стакана гороха, большой текинский ковер за мешок картошки…

И тогда в наших голых, обобранных войной жилищах осталось то, что по тогдашним меркам не имело никакой цены: каменные шкатулки, вазочки, подсвечники, Опечатки, пресс-папье, лоточки, олешки, собачки, горки, ножи для разрезания бумаги, панно, картинки и просто камни, друзы хрусталя, малахитовые плашки… За них не давали ничего.

Весь этот бесценный камень стал выбывать из жизни где-то в ранних 60-х, когда понемногу начали сносить страшные военные бараки и выносить старые вещи… Иной раз вместе с каменной мелочью. Вот тогда и кончились знаменитые уральские горки, собранные из разных камней, с непременной пещеркой внутри. А до того стояли чуть ли не в каждом доме, как знак принадлежности человека этой земле.

На Урале отношения с камнем были сдвинуты в сторону нравственную, философскую и, в сущности, являлись тестом на человеческое достоинство. Это в полной мере распространялось и на искусственные (плавленные, выращенные и т. д.) камни: фальшивые камни — фальшивые люди. Знаменитый хит — незаконную добычу изумрудов — здесь воровством никогда не считали. То было мировоззрение, образ жизни, признание своего родства с землей и естественного права пользоваться ее дарами. Мало кто из хитников разбогател по-настоящему: не о том заботились. Писатели Д. Н. Мамин-Сибиряк и А. Шубин, много писавшие о добытчиках и обработчиках камня, подтверждают, что людей, сделавших большие деньги на камне, здесь не любили и не уважали. Бодрые «кожаны», совершено лишенные доблестей старых горщиков и торгующие камушками и на месте, и с вывозом от Екатеринбурга до Парижа, по мере обогащения как бы утрачивали свою уральскую сущность. Но именно на ней настаивал Д. Зверев, когда, продав в городе камни, возвращался в родные Колташи с подводами пряников: «Пусть у всех радость будет»; земля общая — и праздник должен быть общим.

В какой-то мере это живо и сегодня, и до сих пор здесь с гордостью говорят о тем, что на уральских изумрудах никому нажиться не удалось. Однажды, случайно услышав разговор двух деловых людей, в ходе которого настойчиво повторялось: «Кто же такие деньги в изумруды вкладывает — пропадет же все», я не утерпела и спросила, почему пропадет, и получила ответ, совершенно меня удовлетворивший: «А потому».

Если говорить об отношении к камню и каменным кладам, то «Малахитовая шкатулка» и впрямь энциклопедия уральской жизни, ибо объясняет все: где искать, что, как читать тайные знаки, чего опасаться, на что надеяться, сколько брать и — главное — брать ли… Встреча с кладом — дело одинокое, тайное, клад оставляет человека один на один с землей, и не всякий это вынесет. У Бажова клад — механизм отбора: клад достается человеку не просто хорошему, но способному выполнить все загодя оговоренные — условия, вплоть до последнего: брать только то, что подают прямо в руки. Клад — проявление тайной силы, порой откровенная демонстрация невероятных чудес и превращений: лесные ягоды оборачиваются самоцветами, самоцветы — смрадным прахом, сияющие камушки летят из-под козлиного копыта и уходят под снег; что же касается тайных знаков, филинов, змей, лисиц, болотных старух и черных кошек с зелеными глазами, то они естественно подвержены метаморфозам, поскольку изначально хозяева и слуги, стражники и поводыри.

Бывальщины про клады до сих пор живы, и количество их пополняется.

Этот рассказ записан в деревне Северной Верхне-Салдинского района в 1880 г. «Жило у нас два соседа. Один-от вот и был работный да удалой, а другой — скупой да ленивый. Надумали они клад вместе искать. День искали — не нашли, второй искали — не нашли, на третий-то приходит скупущий к соседу и зовет его клад искать, а тот говорит: „А не пойду. Бог захочет дать, дак домой принесет“. И не пошел. А скупущий-то побежал клад искать: жадность в ем заговорила. Да зря только и проваландался. А когда ворочался домой мимо соседского-то дома, и вспомнил слова, что бог-от сам клад принесет: нашел дохлую кошку на дороге да и кинул ему в окно, посмеялся еще: „На, дескать, клад!“ А кошка возьми да и рассыпься золотом. Вот как бывает».

Этот в Красноуфимске в 1885-м. «Вот какую штуку слыхивал от тяти. Май месяц был. Все цветет вокруг. А на заводе пыльно, да жарко, да душно. Пришел рабочий с завода, лег отдыхать. Подушку розовую на подоконник раскинул, лежит и покуривает. А красота кругом! Умирать не надо. Вдруг какой-то проходящий мужик, прилично одетый, спрашивает у него: „Слышь, а? Богатым хошь быть? Идем со мной“. Ну, рабочий подумал-подумал и согласился. Оно, конечно, кому же богатым быть не хочется! Собрался рабочий, сапоги свои рабочие большущие надел, пиджак. Идут они все в гору. Идут и молчат. Вскарабкались. В горе дыра. Проходящий-то мужчина знаком кивает: „Лезь!“ Влез рабочий, а там золота, серебра, брильянтов всяческих тьма-тьмущая. И все сверкает, а брильянты, как молнии, в глаза бьют. Рабочий полнющие голенища натолкал добра этого, в карманы, за пазуху и пошел домой. Вернулся, а дома нет. И никого уже нет, кого он знал и кто его знал. Ведь триста лет с тех пор прошло! Сошел с ума он с горя. Вот и богатство».

Любопытную и совершенно уральскую историю слышала я в Екатеринбурге в 1998 г. Заехал человек по делам в Асбест в Белоярский район — в старые изумрудные места — и там за разговорами узнал, что в войну здешними изумрудами расплачивались с Соединенными Штатами за пресловутую американскую помощь. В шахтах работали женщины, условия были тяжелейшие, оборудование самое скверное, поэтому в отработанной породе оставалась масса отличных камней. Этой самой породой подсыпали железнодорожное полотно, так что с войны и по сей день поезда ходят прямо по изумрудам. Оказавшись возле этого полотна, человек решил покопаться, посмотреть на изумрудную породу. День был жаркий, кругом ни души: отложил он портфель, снял костюм и начал случайной железкой ковыряться в земле. Примерно через час нашел небольшой зеленый камушек в породе, который вскоре отдал местному пацану. Через два года снова приехал по делам, теперь уже сам завел разговор про камни и услышал, что в позапрошлом году один человек приезжий нашел богатейший камень: «прямо голый из скалы вышел, и в руке изумруд величиной в стакан…» Правда, он потом куда-то подевался.

Рассказы будут, пока не иссякнут клады, так что уроки «Малахитовой шкатулки» до сих пор актуальны.

Омагических и мистических свойствах камня писали древние ассирийцы, индусы, персы, арабы; целые страницы Библии посвящены камню; о камне размышляли великие ученые древности (Плиний Старший, Плиний Младший, Теофраст, Витрувий) и других времен, тут список имен необъятен…

Но все эти интригующие сведения, уже подтвержденные фактами, украшенные поэтами и обкатанные молвой, на Урале долго не были популярными и только в середине XX века стали входить в наш культурный обиход.

У нас ни добрых, ни злых камней не было: камень, он и есть камень. Добро и зло возникает только тогда, когда камень встречается с человеком. Поэтому наши уральские бывальщины и легенды весьма отличаются от всех остальных. Европейская каменная история обязательно и многократно фиксирует величину камня и его стоимость; и развитие сюжета (часто криминального и кровавого) сводится к смене владельцев сокровища.

Бриллиант «Питт» (он же «Регент») был найден в 1701 г. в Южной Индии. В первоначальном виде он весил 410 каратов. Для того, чтобы вынести находку с территории рудника, раб-индус нанес себе глубокую рану и спрятал туда камень. Добравшись до берега океана, раб договорился с английским шкипером, что тот вывезет его в страну, где можно продать сокровище, и обещал моряку половину выручки. Но шкипер убил раба, камень продал индийскому купцу, деньги пропил и с тоски повесился.