Чтение онлайн

– Что я здесь хирургом два месяца отработал.- Он деловито прищурился.- А вы и есть та самая Ирина Сергевна?

– Почему та самая?

Москвич не стал выдавать осведомителей, соврал:

– Тут о вас слава идет - как о лучшей детской докторше.

– До Москвы дошла?- не поверила она: стала в последнее время осмотрительна.

– Не до Москвы, но после Свердловска начали поговаривать.

Она решила не искушать судьбу и не искать беглого ветра в поле.

– Зачем вам такая справка?

– Меня тогда после института хирургом возьмут работать. Я хирургом хочу быть, а кончаю санитарный. В министерстве сказали, что пойдут навстречу, если привезу такую ксиву.

– И вам ее не дают?- не поверила Ирина Сергеевна - на этот раз потому, что до сих пор была простодушной: будто вчера на свет родилась или где-то долго отсутствовала.- Какой смысл неволить человека? Все равно толку не будет.

– Да и я так считаю,- согласился с ней Алексей Григорьевич.- Осталось главного уговорить. Вообще, пока с людьми просто так, за милую душу, говоришь, все за тебя, как справку дать, куда-то все деваются.

– Все можно сделать,- сказала Таисия,- надо только настроение угадать. Или случай: вдруг понадобитесь. Так просто ничего делать не станет.

– Иван Александрович такой корыстный?- усомнилась Ирина Сергеевна.
– А вы не знали?.. Куда целый год глядели?..- и Алексей Григорьевич, хоть и был не так глуп, каким казался поначалу, не понял, что руководило при этом Таисией: женская солидарность или соперничество - оба чувства по природе своей таковы, что их трудно порой отличить одно от другого... Иван Александрович не задержался на больничном дворе (ему решительно нечего было там делать) не устоял перед соблазном еще раз взглянуть на последнее приобретение.
– Как дела?- осведомился он с учтивостью, которая должна была, по его расчету, сгладить недавнее негостеприимство.- Много работы сделали?..- Досады в нем между тем не убавилось, а только прибыло: москвич явно пустил корни и едва ли не цвел в новом для себя окружении.
– Десять конвертов вскрыл,-отрапортовал тот.- На один почти что ответили.
– Это много.- Иван Александрович оценил его усердие по достоинству. Он оседлал свободный стул, сел на него в позе циркового наездника, заметил:- Так ты, пожалуй, за неделю всю работу переделаешь - что с тобой дальше делать прикажешь?..- Он думал уже о том, куда сбыть нового доктора.- И Ирина Сергевна тут?- удивился он, будто только ее увидел.- Какими судьбами? Ирина Сергеевна почувствовала неловкость и скрыла ее за шутливостью тона: -Зашла: думала обсудить с Алексеем Григорьичем новые случаи в Тарасовке, а он инфекций не знает... Скромничает, наверно. Иван Александрович отнесся скептически к предположению о скромности новичка, но спорить не стал: -Новые случаи? Много?
– Шесть, кажется... Я вам разве не говорила?
– Нет. К Алексею Григорьичу пошли сначала.
– Он же эпидемиолог у нас? Пирогов усмехнулся и лицемерно согласился: -Эпидемиолог. Потому и взяли. Дети снова?
– Я других не смотрю. Но есть, кажется, и взрослые.
– Совсем хорошо... Что ж вы не поможете нам, Алексей Григорьич?
– Заочно не могу,- заартачился тот.- Надо на местность выезжать.

– С кем?

– С Ириной Сергевной, наверно?

Ему явно не сиделось на месте. Иван Александрович поглядел на него с особого рода любопытством. Таисия подняла голову, приревновала: -Вы ж со мной ехать собрались? Передумали?
– А ему все равно,- ответил за москвича Пирогов: будто сам был из другого теста:- Лишь бы на месте не торчать, по свету шляться. Для этого и из Москвы уехал. Что ж делать будем?- спросил он, всерьез уже, Ирину Сергеевну.- Я ведь тоже не знаю, что у них. Не было у нас ничего подобного... Он видел двух ребят, которых она привезла в Петровское: оба лихорадили, были слабенькие, бледные - и у обоих во рту были небольшие круглые язвы. Остальные, со слов Ирины Сергеевны, были такими же.
– Не знаю. Надо кого-то с кафедры звать,- сказала Ирина Сергеевна.
– Все ж в отпуску?
– Кабанцев на месте - я звонила... Всех сразу отпустить не могут.
– Этот - что есть, что нет: все едино. Без профессора смотреть не станет. Вообще не поедет, если почувствует, что жареным запахло.
– Почему?спросил москвич: ему хотелось поскорей освоиться на новом месте и войти в курс здешних дел, а они все сплошь оказывались непростыми и запутанными.
– Потому что профессор все его диагнозы отменяет, когда возвращается. Чтоб показать, что без него тут жизнь останавливается - этот и не хочет с ним связываться. Те еще типы оба... А что за аферу ты провернуть хотел? О которой не успел в кабинете рассказать?.. Это было испытание москвича на зрелость. Будь он поопытнее в этих делах, то уклонился бы от прямого ответа, отложил разговор на более удобное время, разжег любопытство Ивана Александровича, набрал очки в их негласном поединке, но он встрепенулся, решил, что пробил его час, и изложил известные нам факты или, вернее - их интерпретации. Пирогов наотрез ему отказал: -Еще чего? Не буду!..- Он словно ждал чего-то подобного: чтоб поставить, раз и навсегда, приезжего на место.- Из ума не выжил - голову в петлю совать! Ради чьих глаз прекрасных?..- и поглядел на сотрудниц, пытаясь угадать, кто стоит за его просьбой... Таисия, не любившая терпеть поражений, досадовала, но помалкивала, а Ирина Сергеевна глядела нарочито рассеянно и безразлично, что могло обмануть кого угодно, но не Ивана Александровича. Это прибавило ему желчи, и он начал лицемерить, что было у него следующей, после выговоров и распеканий, степенью изъявляемого им недовольства: -Тебя облздрав к нам прислал? Вот к нему и обращайся. Я тут ни при чем. Я для министерства человек маленький...
– Дайте вы ему эту справку!- прервала его Ирина Сергеевна, глянув на него с долей пренебрежительности, в которой, при желании, можно было разглядеть след их прежних отношений.- Что вам стоит?..-но Пирогов, что называется, завелся: -И Ирина Сергевна, гляжу, твои интересы близко к сердцу принимает?.. Зачем она тебе?.. Справка, я имею в виду?.. Кто может, и без справки возьмет, а кто не хочет, тому и она не поможет: что ни принесешь, все не так будет. Ему ж голову морочат,- сказал он Ирине Сергеевне, хотя Алексею это было не менее интересно.- Куда ты идти хочешь?
– В хирургическую клинику при Первом мединституте. Только не сразу, а через два года: надо сначала в городской больнице поработать, ума набраться. Вот туда-то меня без справки и не принимают.
– Клиника без больницы не берет, а больница - без справки? Как в сказке прямо...- и поглядел с досадой на Ирину Сергеевну, внимательно их слушавшую.- Пустяки это все. Справкой еще ни одна карьера не делалась. Расскажи о Москве лучше. "Националь" построили?
– Стоит коробка. Там ресторан хороший.
– Был в нем?
– Нет еще. Собираюсь только.-Алексей Григорьевич, получив отпор от начальства, не стал, надо отдать ему должное, настаивать на своем и канючить, но принял отказ к сведению, помешкал, достал чистую тетрадку и начал ее разлиновывать.
– А сейчас что делаешь?- Пирогов словно заворожен был его поступками.
– Тетрадку для входящих и исходящих. С этого все начинают. Ирина Сергеевна встала и вознамерилась выйти.
– Ты куда?- спросил Пирогов.
– На прием. Приходите в амбулаторию, Алексей Григорьич,- прибавила она.- У нас там прием хирургический. Спросите Ивана Герасимыча. Я его предупрежу... Придете?
– Приду конечно,- обещал он ей.- Я ни одной хирургической возможности не упускаю. Пирогов с любопытством выслушал их сговор или обмен мнениями.
– Да ты знаешь ли хирургию, чтоб прием вести?- усомнился он.
– С третьего курса на кружок хожу,- заверил его москвич.- Аппендэктомию сам делал. Главный врач успокоился.
– Тогда давай. Может, и здесь кому-нибудь ее сделаешь. А то у нас некому...- Это был выпад уже против Ивана Герасимыча, и Ирина Сергеевна поневоле замешкалась и прислушалась.- Меня только сначала позови - прежде чем на стол класть. А то у нас один полкишечника больной убрал, а оказалось, у нее месячные...- Ирина Сергеевна ушла, не дослушав конца грустной истории, и Пирогов смолк: с ее уходом стараться было не для кого.
– Завтра пойду,-пообещал москвич.- Сегодня искупаться надо...- и поглядел на Таисию.
– Так хоть сейчас иди!- немедля откликнулся Пирогов, задетый за живое: теперь ему в особенности не терпелось с ним расстаться. Москвич почувствовал это и остался - из упрямства и проснувшегося любопытства.
– С тетрадью немного поработаю,- и принялся за это нехитрое занятие, позволявшее ему попутно слушать новых сотрудников и даже наблюдать за ними... Пирогову нужно было уединиться с Таисией для разговора самого деликатного и доверительного свойства. Ему не хотелось просить москвича, чтоб ушел, и еще меньше - возвращаться сюда снова. Поэтому он приступил к Таисии с расспросами при совершенно лишнем свидетеле: -Ты что с мясом неклейменым мудришь?.. Она искренне удивилась: -Уже рассказали?
– А ты думала? Разве здесь скроешься?-Он чувствовал себя все-таки неудобно: мешал Алексей Григорьевич. Таисия, напротив, черпала силы в его присутствии: -Это, Иван Александрыч,- обращаясь к ним обоим, успокоительным тоном сказала она,сестра моя двоюродная: та, что в ветнадзоре работает - мясо арестовала в кафе нашем...
– У Матвея Исаича?.. Слушай, Алексей - как тебя, Григорьич?..Пирогов все же не утерпел и решительно оборотился к своему заместителю по санэпидработе.-Знаешь, что моя первая главная врачиха говорила?..- Это была в своем роде легендарная женщина: никто не знал, говорила ли она приписываемые ей байки или за ними скрывался сам Иван Александрович.Сколько будешь в первый день на работе сидеть, столько и будешь потом всю жизнь маяться. Мне этого в свое время не сказали, так я вот до сих пор мучаюсь, покоя не знаю... Этот намек москвич понял: встал, накинул защитного цвета куртку, дополнявшую пятнистые джинсы.
– Куда идешь?- Пирогов не упускал его из виду: словно бес попутал.
– Говорю ж: купаться,- и снова выразительно взглянул на Таисию. Пирогов проследил и за этим взглядом тоже, и он не убавил засевшей в нем досады.
– Это ты правильно надумал,- вслух одобрил он, однако.- Здешние дамы любят, когда мужики к ним на свидание чистыми приходят, да они нечасто их этим балуют... Прислал бог помощника,пожаловался он, когда москвич вышел.- Что он говорил тут без меня? Таисия засмеялась: -Не помню уже... Купаться звал.
– Это он и при мне делал... А ты что?
– Я - что?.. С ума еще не сошла, как вы говорите. Перед всей Петровкой разголяться и в воду с парнем лезть.
– Можно и не перед всем Петровским. Таисия неодобрительно поглядела на него: -Так и будете теперь всех подряд к нему ревновать? Или через одну?.. Вы как петух прямо.
– Может, я и петух, да вы не куры.
– Яйца не несем?- но он не дал ей увести разговор в сторону, настоял на своем: -Что с этим мясом делать надо было?
– По инструкции если?выжидательно спросила она.
– А как же еще? Только по ней.
– По инструкции если, надо карболкой залить, сжечь и закопать в землю.
– И сжечь и закопать?Пирогов подивился строгости закона, писанного санитарными врачами.- Не много сразу? Таисия и сама так думала и попытала счастья: -Вот и я решила...- но Пирогов ее не слушал: -Сколько его было?
– Килограмм сорок... Я двадцать в больницу взяла. Не пропадать же.
– Оформила?
– Как я не оформить его могла?.. Если купила...- и видя, что он медлит и колеблется, попыталась склонить чаши весов в свою пользу:- Нет же ничего на базе. А детей кормить надо... Пирогов заскучал и потерял интерес к делу. Так случалось с ним, когда его убеждали в чем-то наполовину, с фасада, а другая, оборотная, сторона дела оставалась для него в тени, в безвестности.
– Не отравишь детей мясом этим?- спросил он только.
– Да вы что?!- искренне и во всеуслышание изумилась она: гроза пронеслась мимо, и она вновь обрела полноценный дар речи.- Что ж я, не знаю, откуда оно?!
– Все-то ты знаешь... И Лукьянову сказала?
– Когда? Съели это мясо давно. Через котел пропустили... Это был перебор с ее стороны: она, что называется, вольничала. Пирогов глянул на нее ястребом, поиграл с мыслью выставить ее вон из этой избы: слишком уж она срослась и свыклась с нею. Таисия почувствовала угрозу и замолчала: знала, что в такие минуты его не нужно трогать, а следует переждать опасное настроение.
– Делай как знаешь,отступился он от нее окончательно.- Меня только ни во что не впутывай. И вообще - если случится что, на себя пеняй... Хотя мне все равно попадет в первую голову... Таисия потупилась: всего этого можно было не говорить - но и не сказать нельзя было... Лукьянов тоже зашел в этот день в санэпидотдел. Он сохранил старую привычку коротать время у Таисии, но делал это теперь украдкой, будто товарищеский суд запретил ему и это тоже. Он сильно переменился после суда: стал сумрачен, неразговорчив и неприветлив, хотя не изменил обычному своему высокомерию - сделался из развязного балагура неприступным на вид трагиком. В больнице с ним поступили не по-людски: отлучили от машины и приставили к больничному гаражу, а на его место взяли нового водителя. Тот, однако, оказался годен лишь на то, чтоб возить Пирогова в область и обратно, в районе же неизменно застревал и терялся: слишком много надо было знать здесь тайных дорог и проселков и помнить к тому же, когда они проходимы и когда непригодны для навигации. Лукьянова снова посадили за руль, и они с напарником разделили то, что Иван делал раньше один: новичок ездил в область мимо тамошних гаишных постов, а Лукьянов по району - мимо своих, знакомых. Это устраивало обоих и дело пошло на лад, хотя Иван и не жаловал сменщика и разговаривал с ним лишь в силу крайней необходимости. Соответственно с этими перестановками менялось и отношение к нему больничных сотрудников: то есть претерпело метаморфозу от почти открытого и публичного осуждения к признанию - пусть вынужденному и молчаливому; Иван все это принимал с достоинством и бесстрастием, но в душе у него все кипело. Таисию он выделял среди прочих. С ней его связывали давние и основанные на взаимной выгоде отношения: многие поначалу дружеские связи кончаются, известно, тем же...
– Что нового?-спросил он, садясь на стул, который незадолго до того седлал его кровный враг. В его походке и осанке (которые больше выдают людей, чем слова и лица) появилось после суда нечто нескладное, застывшее и топорное, что физиогномисту говорит о целеустремленности и мстительности побуждений, - Таисия хоть и не читала с лица, но стала его остерегаться. Тем добродушней и дружелюбней отвечала она сейчас: чтоб возместить этим недостаток искренности: -Да ничего особенного, Иван. Доктора дали нового. Она и в лучшие времена не всем с ним делилась теперь же, по понятным причинам, сузилась еще более. Лукьянов был охоч до устных новостей (это было у него, как у другого потребность включить утром радио или прочесть газету) и злился из-за ее скрытности - хотя и старался не подавать виду: не хотел ссориться с давней приятельницей и единственной, не считая жены, союзницей в больнице.
– И что с того?- недоверчиво спросил он.
– Буду теперь не одна сидеть, а в компании. И не с бирюком каким, а с приятным молодым человеком. Видел его? Лукьянов из всего этого понял одно: что она не хочет с ним откровенничать, и иронически поглядел на нее.
– Что мне новые доктора? Мне старых достаточно... Что там с Матвеем Исаичем произошло?
– И ты знаешь?- во второй раз в течение часа удивилась Таисия.
– Как не знать, когда все говорят?.. Кто еще интересовался?
– Да звонят все кому не лень,- солгала она и прибавила для убедительности:- Хотя сам он не жалуется. Редкий человек - таких бы побольше... Матвей Исаич был заметная фигура в Петровском: директор местного и единственного кафе и личность во всех отношениях незаурядная.
– И откуда мясо это?.. Это Таисия могла сказать: шила в мешке не утаишь - это должно было стать предметом обсуждения на базаре, а она не хотела, чтоб у Ивана были доказательства ее неверности.
– Фельдшер из Тарасовки корову зарезал и на базаре стоять не захотел - продал, видишь ли, Матвею Исаичу.
– С каких это пор у Семена корова появилась?.. Иван знал в районе всех: у него была прекрасная память на лица, дела и связи.
– А нет разве?
– Не было никогда. Когда ему с ней возиться?.. Когда он пьет горькую?.. И кто в июле телку режет?
– Корову,- проворчала она, теряя почву под ногами.
– Тем более. Какая разница?.. Таисия поняла, что он кругом прав, и разозлилась, всполошилась не на шутку: -А я знаю, зачем?! Что вы все ко мне с этим мясом лезете?! Не рада, что связалась! Иван ухмыльнулся - скорее по привычке, чем по настроению.
– Самой, небось, перепало?.. Могла б и меня в долю взять. Жрать-то нечего.
– Анна Романовна пусть об этом думает.
– А что с нее толку? Десяток яиц принесет? Она ж так задарма всю жизнь пашет... Он приуменьшал возможности и способности своей супруги, но Таисия не стала спорить - только напомнила: -Тебя тоже не дозовешься. Когда свекра в область повезешь? У него ноги скоро совсем отсохнут.
– Когда срок мой кончится, тогда и поеду. А пока пусть вас Веник возит.- Его сменщика звали Вениамином.- Не к чему мне попадаться... Лукьянов стоял скалой в таких случаях, а новый водитель, то ли под впечатлением печальной судьбы предшественника, то ли просто - не от большого ума, тоже отказывался брать лишнего пассажира и попутчика.
– Вот когда возить начнешь, тогда и о тебе вспомню,- отрезала Таисия и смягчила затем силу удара:Нечего там делить было. Если б было что, я б тебе оставила.
– Пирогов все себе взял?- вырвалось у него: он страстно хотел этого - не для доноса, а из жажды посрамления противника. Таисия уставилась на него: -Да ты что, Иван? Когда это он такими делами занимался? У него что: мяса дома нет, как у тебя?.. Что ты спрашиваешь?.. Лукьянов сам знал, что сказал лишнее, но уступать не думал.
– А что он сюда приходил? О мясе спрашивал?
– Кто тебе сказал?
– Сама говорила. Мол, пристали к тебе с мясом. Кому еще дело до него? Таисия в очередной раз подивилась его проницательности. Ей пришлось врать наново: -Мясо это из Тарасовки, а там какие-то больные новые. Чем - никто не знает... Она сказала это наугад, наобум, но попала в точку. Так в жизни случается: когда нас припирают к стене, мы начинаем мыслить, а не просто соображать - хотя и делаем это почти машинально. Так или иначе, но она сумела ввести Лукьянова в заблуждение: -Я тоже про эту болезнь слышал. Язвы во рту... Это может быть. Корова сдохла, а они ею в кафе угостились!..- и усмехнулся - не к месту и не ко времени. Таисия, у которой все внутри похолодело от того, что так оно, возможно, и было: как они с Лукьяновым вдвоем только что напридумали,- поразилась: -А ты что радуешься?!
– Не радуюсь,- сказал Лукьянов.- Мне-то что?.. Если так только - малость самую...

30 -Не знаю, угожу вам или нет. Вы не говорите ничего, а я не знаю, нравится вам или не очень. Дело-то денежное... Хозяйка угощала обедом нового жильца, взятого ею на постой и на пансион, и развлекала его разговором, приличествующим случаю.
– Борщ?- спросил Алексей: словно не доверял глазам.
– Украинский,- подтвердила она.- Я его прежде хорошо делала: сладкого перчику положу, синеньких, а здесь этого нет ничего - одной свеклой обходимся...
– Свекольник, значит,- и, преодолевая сомнения, опустил ложку в миску... Насколько трудно давались другим в Петровском (Ирине Сергеевне, например) поиски и наем жилья, настолько же легко и даже изящно провернул это Алексей Григорьевич. Он разговорился с будущей хозяйкой Марьей Егоровной на автобусной остановке, поделился с ней нуждами и заботами, намекнул на свою непритязательность и компанейскую душу, затронул в ней материнские струны - не прошло и десяти минут, как контракт был заключен: устный, но от этого лишь еще более интимный и нерасторжимый. Пришлось ее даже, как домовладелицу Ирины Сергеевны, уговаривать взять месячную плату - она, в отличие от той, деньги приняла, но прежде взяла с него обещание взыскать с райздрава вдвое. Позже выяснилось, что она из приморских, полукурортных мест, где жилье сдается без больших раздумий и колебаний: вспомнила старую жизнь и впустила в дом квартиранта.
– Мы с Азова оба: сюда по набору приехали, детей с собой привезли - сейчас все разъехались. У нас их много: у меня три сына и у него две девки. Овдовели оба раньше времени - вот и сошлись друг другу помогать: как в колхоз вступили... Разговор этот, равно как и обеденная церемония, происходил в запущенном, неухоженном саду, доставшемся нынешним хозяевам от предыдущих и с тех пор вконец одичавшем: возле сарая из разнокалиберного теса. Крыша его продолжалась в виде навеса, и под ним стояла на четвереньках железная печка, на которой хозяйка готовила в теплое время года. Москвич ел за дощатым столом, почерневшим от дождей и снега, хозяйка сидела рядом на перевернутом ведре и как бы ассистировала ему в этом.
– Не испугались сюда ехать?
– А чего бояться?- Хозяйка была настроена задорно.- Нам, правда, наобещали всего: и избу и корову - а на практике вышло: дом без крыши и телка годовалая, так ведь никогда не бывает так, чтоб все, как наобещали, вышло - поправку надо сделать, верно?..
– Похоже на то,согласился жилец.-Привыкли, словом?
– А что делать? Принимаем все как есть. Мы рыбаки оба - привыкли наугад ходить: на улов не жаловаться.
– Рыбу ловили?
– А кого ж еще? Мы за ней, а она от нас. У нас, на Азове, вся повывелась, так и в других местах - за ней аж до Японии идти надо. Махнули на нее рукой, решили посуху ходить: я на молокозаводе устроилась, пока на пенсию не пошла, а хозяин мой в совхозе плотничает. Мы сюда по набору приехали. Переселенцы - да тут, считай, половина их: не здесь родились снялись с места и поехали. А дети еще дальше устремляются. Страна большая катаемся взад-вперед, как волна по морю. Вы вот из Москвы?
– Из нее.
– А что такую даль выбрали?
– Посмотреть захотелось.
– Увидели что?
– А как же? Только и делаю, что головой верчу...-Москвичу не нравился борщ, но он не делал из этого истории - старался только зачерпнуть пожиже.- Это даже приветствуется. Дальняя практика, я имею в виду. Посылают: может, понравится - захотим остаться. Никто не хочет ехать в вашу даль.

– А вы поехали?

– Так по своей же воле. И ненадолго. Пока возможность есть.
– Ловят, значит, на крючок? А вы что?
– Кто как. У каждого своя голова на плечах. Она кивнула.
– Это понятно. Молодежь нынче умная пошла - ее на мякине не проведешь. Вы мясо выбирайте и бульон пейте, а гущу оставляйте... Вижу, она вам не нравится...- и выплеснула в огород некогда произраставшие в нем коренья.- Рыба у меня на второе. Хек с Балтики. Вы только обед мой хвалите, а то думать начну, не угодила, спать перестану... Огурчик вам сорвать?..-Она подошла к затерявшейся в траве грядке, наклонилась над ней.- Нет ничего, наверно... Нет, нашла все-таки. Плохие они тут - наши лучше были... Если руки приложить, они и здесь такие будут, да не помогает никто хозяйство вести.
– Тоньку заставляйте.- Он имел в виду младшую дочь хозяев, гостившую у них на каникулах и в последние два дня привлекавшую его внимание.
– Эту заставишь! Как на трактористку учиться пошла, так земли касаться не хочет. Спит, холера, а коза недоена. Блеет вон!..- Из-за сарая доносилось нетерпеливое блеяние.- Будь моя дочка, взяла б хворостину и высекла.
– Так ведь своя уже?
– Нет, различаем мы их, с хозяином нашим. Каждый своим хвастает... Тонька! Выйдешь ты, окаянная?!. Приехала отдыхать, говорит! И вправду умная молодежь пошла - своего не упустит... Вышла наконец осчастливила!.. Тоня показалась на крыльце: худая, смуглая, босая, заспанная. Алексей успел перекинуться с ней парою слов, но на большее не хватило времени: они жили как бы в разных часовых поясах - утром, когда он уходил в больницу, она еще спала, а после обеда, когда возвращался, ее уже дома не было.
– Что, мам?- Она покосилась на привлекательного, по-городскому одетого гостя.
– Козу подои. Так и не подоила...- Тоня помедлила, повела строптивой головой: ей не хотелось выполнять унизительную работу в его присутствии- но спорить не стала, пошла легкой, уверенной походкой за сарай, где и скрылась: как в воду канула.- Не будете вы, гляжу, у меня столоваться.- Марья Егоровна окинула опытным взглядом гостя и его тарелку.-Вам мясо нужно, а оно у нас не каждый день.
– Я тушенку с собой взял.
– Тоже надоест. Что вам тушенка эта?.. Хозяин мой идет - раньше времени отпустили. Не знакомы еще? Он у меня дичок: новых людей стесняется, сторонится - пока не привыкнет... Алексей и в самом деле за три дня, что жил здесь, видел хозяина дважды и то издалека: тот словно от него прятался. И теперь - пройдя несколько шагов от калитки, он стал и задумался: идти дальше или нет - в телогрейке, в сапогах, добродушный, стеснительный и безразличный.
– Что рано?- спросила его жена.
– Аа!..- картинно отмахнулся он.- Беспорядок - как он был, так и есть. Надумали коровник ставить, а лесу подвезти забыли.
– Зря ездили, значит?
– Выходит, так... Канавы копать заставляли, да мы - шиш, отказались: не барщина...- Он решил выйти на время из безвестности и подошел к жильцу ближе.- Ну что, накормила она вас? Голодом не уморила?
– Сыт, вроде.
– У нас тут особо не разгуляешься: не Москва,- и присел на пенек, торчавший по соседству: не далеко, но и не слишком близко - чтоб не навязывать гостю знакомства.- Не был я у вас. Много где за жизнь свою перебывал, а у вас не был.
– Везде одинаково?- спросил гость, настроенный после борща и хека философически.
– Почему?- не согласился хозяин.- Смотря как ездить... Если в гости, то одинаково, а жить - везде по-разному...- Он поглядел на жену и насмешливо улыбнулся.- Мне вот не нравится здесь, а ей ничего.
– А чем плохо?- подхватила она спор, не вчера начатый.- Климат здоровый, дом стоит, землю дали.
– Землю!..- только и повторил он, но не стал спорить при чужом: это было не в его духе.- Да раз приехали, жить надо. Не обратно же ехать.
– Вот. А раз остаешься, не хай!
– Ээ нет!- возразил он, не намеренный поступаться в главном.- Жить-то я живу, а рта мне не затыкай. Свобода слова, верно?- и подмигнул москвичу, естественному союзнику в этом споре.
– И этот туда же! Нас бы кто про свободу нашу спросил!
– А вы ее без спросу возьмете,-и встал с пенька, посчитав спор решенным, а разговор законченным.-Поговорили. Тонька где?
– Козу пошла доить, да вон с соседским парнем треплется... Тоня болтала через забор с коренастым скуластым подростком, лицо которого выглядело разом оживленным и просительным. Она упиралась грудью в слеги: делала это нарочно, а он то и дело взглядывал на перекладину и с трудом отрывал взгляд от запретного зрелища. Увлекшись разговором, они забыли про осторожность и, перемещаясь вдоль изгороди, не заметили, как попали в поле зрения взрослых.
– Что за парень?- хозяин близоруко прищурился.
– Мишка Волков... Не узнаешь разве? В институт в этом году готовится.

– Что-то он не там готовится, где нужно... Зови ее.
– Тонька!- закричала мать.- Что там делаешь?!. Козу подоила?
– Нет еще.- Тоня отвернулась от забора.- Не успела.
– За это время?!- поразилась мать, хотя и не вполне искренне.- Чему вас в училище учат?
– Мотор заводить, мам.
– Гони ее,-распорядился отец.- А я прилягу пойду,- и пошел в сарай, куда перебрался с того дня, как в доме поселился доктор.
– И есть не будешь?
– Не заработал сегодня... Потом поем...- и развернул на ходу газету.
– Газету пошел читать,-прокомментировала Марья Егоровна таким тоном, будто наблюдение ее касалось бог весть какого редкого факта.- С первого листа читает до последнего. Что, спрашиваю, читаешь? Одно и то же ведь каждый день? А он мне - это если вдоль строк читать, одно, а между ними - разное. Как это между строк читать, не умеете?..- и поглядела с любопытством: ей давно хотелось узнать это.
– Нет,-сказал жилец.- Не в моем это стиле.
– Вот и я тоже,- согласилась она.- Я ее вообще никак не читаю - ни вдоль, ни поперек.Она поднялась.- Пойду. Нехорошо сидеть, лясы точить, когда хозяин дома. Смородины себе на третье нарвите - все равно стоит осыпается...- Она ушла в сарай к мужу, а Алексей посидел еще некоторое время, прислушался к ощущениям, идущим из желудка, встал и пошел к кустам смородины. Ягода была мелкая, жесткая и душистая: почти лесная, но он не был разборчив в еде вопреки тому, что подумала о нем Марья Егоровна...

Вскоре он оказался у забора, где стояли подростки. Оборвав разговор, они в упор и без стеснения его разглядывали.
– Что козу не подоила?- спросил Алексей у Тони: на правах старшего.
– Лень,- без утайки отвечала она.
– У нее ж молоко перегорит?
– Не перегорит!- вмешался в разговор сосед, успевший приревновать ее к москвичу: ему показалось, что с его появлением она стала относиться к нему прохладнее.- Они бесятся, когда их не доят - это да, а молоко не портится. Оно там как на сохранении.
– Мать подоит,- сказала, со своей стороны, Тоня.- У нее это лучше получается. Коза словно услыхала, что речь идет о ней, - заблеяла вдвое сильней прежнего.
– Личное хозяйство невыгодное,- сказал Миша.- Сколько она, к примеру, дает? В день три литра? Девяносто копеек? А ест на сколько?
– Ничего она не ест,- возразила его подруга.- Мороки много.
– Все равно. Плюсы с минусом не сходятся.
– В институт готовишься?- спросил его Алексей.
– Готовлюсь.
– В какой?
– Технический. У нас два института всего: инженеров народного хозяйства и библиотечный. Выбор ограниченный. А мне математика хорошо дается очень.
– В город будешь перебираться?
– Надо бы...- Он оборотился к Тоне в поисках поддержки:- А что? Здесь никаких удобств нет. Телевизор - и тот плохо работает.
– Ничего! И здесь проживешь!- ревниво оборвала она его.- Инженеры везде нужны. На молокозаводе вон требуются.
– Попасть еще надо. Сочинения боюсь,- пожаловался он москвичу.- Базаровы, Кирсановы всякие - на кой это нужно все?
– Шпаргалку сделай,- посоветовала Тоня.- У меня есть одна...- и припомнила не без труда:- "Фамусов как типичный представитель передового дворянства",- но у Миши был свой вариант: -Я на вольную писать буду. "За что я люблю свою деревню". Со мной учитель занимается, Кузьма Андреич,- похвастал он перед москвичом, и Тоня, которая каждый его успех воспринимала как личную неудачу, пустила шпильку: -Что ж не занимаешься тогда?.. Он вон пришел к тебе, ждет... Глазастая, она раньше других высмотрела учителя и умолчала о нем из одной лишь девической лени и вредности. Кузьма Андреич уже некоторое время стоял на Мишкиной территории и хмуро смотрел на компанию по другую сторону от забора. Миша мельком оглянулся, упрекнул подругу: -Раньше не могла сказать? Может, он мимо шел, а я не поздоровался?..- но учитель уже шагал к ним между грядками: его влекло любопытство к новому приезжему... Чувство приличия не позволяло ему обнаружить это чересчур явно - поэтому он и обрушился на незадачливого Мишку: -Стоишь?.. А упражнения сделал?
– Сделал, конечно!- соврал тот и уставился на него во все глаза. Кузьма Андреич ему не поверил, но не в его интересах было настаивать на немедленной проверке.
– Принесешь завтра. Посмотрю - задам следующие.
– Только не такие сложные! А то сижу до вечера!..- Миша был актер в душе: жаль, что в области не было театрального вуза - но на этот раз переиграл и чуть не провалил партию: Кузьма Андреич, чувствовавший его, так сказать, изнутри, решил проучить наглеца: -Неси что сделано. Посмотрим, что там такого трудного.
– Прямо сейчас?- удивился Миша.
– А что откладывать?
– Матери нет. Она ключи с собой взяла.
– А ты в окошко вылез?..- Учителя бывают удивительно прозорливы в отношении своих подопечных: потому, что всякий раз вспоминают собственные проделки многолетней давности. (Они потому и выбрали свою профессию, что не могут забыть их и раз и навсегда оторваться душой от детства.)- Лезь назад.

– Высоко, Кузьма Андреич.
– Как из окна прыгать, низко, а туда лезть высоко?
– Конечно! Там на подоконник со стула встаешь, а здесь уровень два метра. Ногу сломать можно...- но учитель уже не слушал его жалкий лепет: оборотился к москвичу, ради которого и пришел сюда - пригласил его в свидетели: -Лентяй каких свет не видывал. Хотя и способный. У нас все способные - лентяи, не находите?..- Алексей в ответ только пожал плечами. Он не любил лишних обобщений - равно как и чтения между строк: находил оба занятия бесплодными.- Вы доктор новый? Тот, о котором говорят столько?..-Всех разговоров и было что с Валентиной Егоровной, завучем школы и одновременно - соседкой и почти супругой Кузьмы Андреича: она отнеслась к новичку, как и ко многим другим, неодобрительно - но Кузьма Андреич сказал эту фразу не в прямом, а в переносном смысле, как наживку для разговора.- Вы на место Михал Ефимыча приехали? Вас посетить надо из одной памяти к уехавшему. Он с вашим главным не сработался. Уехал на повышение: сейчас, насколько я знаю, в Ульяновске - пишет там диссертацию о колодцах. Он и здесь ими увлекался... "Не он ли сюда запросы гонит?"- праздно подумал москвич, но вопроса этого не задал: был осторожен с людьми, не слишком ему знакомыми. Учитель же погрузился в дорогие его сердцу воспоминания: -О нем тут я один и вспоминаю. Мы в свое время много хаживали по Петровскому и многое было говорено на разные темы. Потом год переписывались. У него всегда были научные наклонности. Вы наукой не занимаетесь?
– Нет,- сказал Алексей.-Не по этой части.
– Я тоже, хотя это неверно. Меня шестидесятники тогда интересовали: я развивался в направлении от Добролюбова к Писареву. Обоих читали, конечно?
– Конечно.- Алексей сократил ответ до минимума и поглядел на подростков, ставших невольными свидетелями памятного разговора. Они разглядывали взрослых с любопытством посетителей зоопарка и потеряли всякую бдительность: будто доктор и учитель и в самом деле сидели в клетке и были отгорожены от них решеткой.- Учите их?- и Алексей остановил жестом Кузьму Андреича, который собирался в эту минуту рассказать обстоятельства перехода от одного критика к другому.- Давай лучше урок им устроим. Тоню спросим про Фамусова. Она его хорошо знает очень... Это был, с его стороны, предательский удар в спину: так на показательном уроке высокий гость приглашает к ответу не кого-нибудь, а миловидную школьницу, имевшую несчастье ему понравиться. Оба подростка встрепенулись и в одно время огляделись: в поисках пути к спасению.
– Ну, Антонина,- подбодрил учитель.-Что запомнила из восьмого класса?.. У тебя три балла было? Не густо, но и на них хоть что-то знать надо... Тоню трудно было застать врасплох, но среди ее сильных карт литература не значилась. Она испытала минутное замешательство.
– Фамилии больше, Кузьма Андреич. Кирсановы да Базаровы.
– Хорошо хоть фамилии. Хотя Базаров был один - если не считать, конечно, его родителей. В этом и заключалась его трагедия...- Последнее было поведано уже москвичу, к которому он обратил внушительное, осанистое лицо, окаймленное бачками и тронутое по-летнему перистой бородою. Он задержал на москвиче взгляд чуть дольше, чем следовало, оставил без присмотра тех двоих, и они не замедлили этим воспользоваться: Тоня затрусила к родителям за сарай, сохраняя на лице то степенное и вынужденно-благопристойное выражение, с каким иные девицы спешат кой-куда, когда ждать больше нету мочи, а Миша вовсе пропал, исчез незамеченным: это был юноша одаренный во многих отношениях, включая способности иллюзиониста и мистификатора. Алексей кивнул в сторону Тони, удаляющейся с высоко поднятой головою: -Так и не подоила козу. С ней не хочешь позаниматься? Кузьма Андреич помедлил, прежде чем ответить. Он настроился уже на тот цветистый и выспренний лад, который любил и который был необходим ему как упражнение в риторике; кроме того, как всякий учитель, он не терпел, когда его перебивали и, не спросив, меняли тему разговора.
– С этой не пройдет,- проворчал он естественнее прежнего.Сплетен не оберешься...- Он нахмурился, наново собрался с мыслями, но москвич не дал ему передышки: -Вы здесь вообще купаетесь? Что-то я никого, кроме малышни, не видел. Пошли. Я хорошее место высмотрел. У пристани... Валентина Егоровна главным доводом против москвича выставляла именно его купание в полунагом состоянии на виду у всего Петровского: она считала, что сельский интеллигент не имеет права оголяться перед остальным населением, сравниваться с ним таким образом и становиться на одну доску. Кузьма Андреич хотел завязать с москвичом тесные отношения, чтоб гулять с ним по городку и обсуждать походя различные темы, но прилюдно плескаться с ним в реке и объясняться потом с соседкой ему было незачем.
– Что за пристань?- спросил он, выигрывая время.
– Пристани не знаешь?!- изумился Алексей.- Что ж ты тут знаешь тогда?!. В километре от города по течению! Красивое место, между прочим. Если глазами, конечно, смотреть, а не лобными пазухами.
– Меня люди, а не места интересуют,- отчитал его Кузьма Андреич, но в следующую минуту огляделся по сторонам: совсем как до него Тоня с Мишкой - в поисках выхода из сложившегося положения.
– Идешь или нет?- пристал к нему москвич.
– У меня плавок нет. Вообще три года как не купался. С тех пор как в Ялте отдыхал,- и глянул многозначительно.
– Ты этим, как каким-то подвигом, хвастаешь. Что ж ваш Михал Ефимыч пропаганды здорового образа жизни не вел? Идем, я тебе плавки дам. Я с собой три пары привез. Для такого случая. Кузьма Андреич украдкой глянул на него, смерил с головы до ног.
– Не пойдут. У меня на размер больше.
– Что у тебя на размер больше? Кто тебя увидит вообще?
– Не скажи,- чопорно и желчно возразил тот.- Это тебе не Москва. Завтра же по Петровскому разнесется. Какие у меня плавки...- и поглядел на калитку, раздумывая над тем, сразу ли ему уйти или выдержать короткую паузу. Алексей отступился от него: -Плавать, небось, не умеешь... Вы как моряки совсем - те тоже у воды живут и в воду не лезут... Кто это?!.. Какая женщина богатая!..-Он увидел на улице женщину, идущую по их стороне и привлекшую его внимание рослым, крупным сложением и степенной поступью и осанкой: в России все величественное и размеренное в женщинах привлекает мужское внимание.-Занимаемся черт знает чем, а тут такие самоходки по улицам движутся!.. Кузьма Андреич словно наперед знал, что после купания речь пойдет о женщинах.
– Это Ирина Сергевна ваша,- неодобрительно сказал он: москвич слишком отвлекался и не давал ему сосредоточиться на главном.- Не знакомы еще?
– Она?!- поразился тот.- Как же это я обознался?! Вот что с нашим братом белый халат делает! Живых в гроб кладет!.. Ирина Сергевна!закричал он, как в лесу, и поспешил к ней, остановившейся на его призыв.Какая встреча! Вам штатское к лицу очень! Класс! Я ведь вас без белого халата еще не видел!.. Он и в халате видел ее однажды, но Ирина Сергеевна, устав от приема больных, ничего не имела против похвалы и лести. На ней было легкое платье - слишком тонкое, сказали бы пожилые жительницы Петровского, предпочитавшие сукно хлопку даже в жаркое время года: оно обтекало ее и, пряча тело, как бы выставляло его на общее обозрение. Алексей Григорьевич уставился на нее в немом восхищении.
– Знаете, на кого вы похожи?- спросил он ее со всей искренностью, на которую был способен.
– На кого?
– На античную статую! Я такую в третьем классе в музее Пушкина видел! Вся в мраморных складках! Один к одному! Складки так вниз и катятся!
– Правда?.. А другие говорят, на каменную бабу...- Она имела в виду Кузьму Андреича, который, собравшись с духом, направился к ним через Мишкину калитку: молодые люди ведь стояли до сих пор по разные стороны от забора.- Хотя и здесь и там камень... Кузьма Андреич у вас? Он у нас обычно приезжих встречает. Визит вежливости наносит. Так ведь, Кузьма Андреич? Учитель собрался сказать в ответ нечто в высшей степени литературное, но Алексей опередил его: -Я его с собой тащу. Зову купаться, а у него плавок нет. А мои надевать не хочет.Учитель тут нахмурился: он не любил сальностей, а москвич еще и пригласил в компанию Ирину Сергеевну:- Может, вы к нам присоединитесь? Это было бы событие,- и обвел мечтательным взором плавные, текучие очертания докторши, заставив ее естественным образом покраснеть, а Кузьму Андреича - нахмуриться вдвое против прежнего, так что он, с лохматыми бачками своими, сделался похож на атамана разбойников.
– И у меня купальника нет.- Ирина Сергеевна смягчила свой отказ этим независящим от нее обстоятельством.- Был один, но я из него выросла. Учитель насмешливо глянул на нее, а москвич сказал не подумавши: -Я гляжу, это у вас как стихийное бедствие. Областная торговля плохо работает?.. Но я три штуки взял: одни - Кузьме Андреичу, другие, может, вы возьмете?.. Это было чересчур даже для врачебного племени, безнравственность которого Валентина Егоровна часто обсуждала дома со своим соседом-квартиросъемщиком. Кузьма Андреич вытаращил глаза и чуть не задохнулся от неожиданности, а Ирина Сергеевна сделала вид, что ничего не расслышала. Алексей Григорьевич понял, что переборщил, и предпринял неловкую попытку оправдаться: -Вы не подумайте, что я что-нибудь неприличное... Это даже не плавки, а шорты...- но Ирине Сергеевне не к лицу было слушать эти подробности, и она обратилась через его голову к учителю: -Как живете, Кузьма Андреич? Давно вас не видела. У вас каникулы? Кузьма Андреич только сейчас пришел в себя после нокаута, решил отыграться на Ирине Сергеевне, произнес с надменностью: -Отпуск. Каникулы бывают у школьников. Она не поняла.
– Какая разница?
– Это распространенное заблуждение,- строго сказал он.- В каникулы мы работаем. Я, например, дежурю в школе по вторникам.
– Когда там детей нет?- не унималась она.- Уходили б наши больные куда-нибудь на два месяца. Верно, Алексей Григорьич?- Она уже простила ему недавнюю дерзость.- А то - лето не лето, суббота не суббота. Алексей проникся к ней живейшим участием: -Работали сегодня?
– У меня прием по субботам. Еще вызовы после обеда будут.
– Тогда точно искупаться надо! Перед вызовами!- Алексей Григорьевич был схож, в каком-то отношении, с магнитной стрелкой, всегда указывающей одно направление. Взгляд его при этом был так выразителен и глубок, что Ирина Сергеевна не смогла отказать ему вчистую, но пообещала: -В другой раз как-нибудь... Когда купальник сошью...- и пошла не оглядываясь, а походка ее приобрела и выиграла в легкости, будто один разговор о купании - и тот прибавил ей бодрости и свежести. Москвич посмотрел ей вслед с искренним сожалением.
– Вот с кем купаться надо... Слушай,- оборотился он к приятелю.- Не хочешь на речку идти, пошли в кафе тогда. Я - что ел, что не ел, непонятно. Выпьем за встречу: я угощаю. Выпивку с собой возьмем. Я из Москвы классную мадеру прихватил - крымскую. Есть еще "Наполеон", но он для торжественного случая... Учитель заколебался. Как многие провинциальные интеллигенты, он был слаб на халяву и даже падок на нее.
– У меня с деньгами туго,- честно предупредил он, однако.
– А они не нужны будут. Считай, идем с тобой на ревизию. Проверим санитарное состояние Матвей Исаича. Тебя Михал Ефимыч не водил разве? Тут учитель обиделся: ему показалось вдруг, что его приглашают в качестве свидетеля - смотреть, как доктор снимает пробу.
– А я тут при чем? Я что делать буду?
– То же самое, что я. Возьму тебя в качестве представителя общественности... Всему вас учить надо...
– Вы, пожалуй, научите,- защитился учитель.- Что есть, и то потеряем... Он не объяснял, кого имеет в виду, говоря "мы" и "вы", но Алексей Григорьевич не замечал этого: не одобрял ни подобных противопоставлений, ни вообще - политики.
– Ты и вправду считаешь, что Ирина Сергевна - привлекательная женщина?- спросил между тем Кузьма Андреич - без видимой связи с предыдущим. Москвич удивился: -А ты не видишь?! Простору сколько, тело бесконечное, кожа гладкая! Есть где разгуляться! Она на пчелиную матку похожа, к которой все тянутся. Не имел таких?
– Не встречались.
– Теперь, считай, встретил... Оболтус ты и бирюк, хотя и учитель!..- выбранил он Кузьму Андреича, но он простил ему ругань: слова Алексея Григорьевича произвели на него известное впечатление - он верил ушам больше, чем глазам, и, хотя и преподавал сам, отличался порой повышенной внушаемостью... Хозяин вышел из сарайчика. Марья Егоровна хлопотала под навесом, подогревая остывшие кастрюли.
– Ушел ухажер?- спросил отец.
– Мишка?.. Не видать. Понравилась ему, видно. Как ни выйдешь, стоит посреди огорода, глядит в нашу сторону.
– И доктор ушел?.. Напрасно его на пансион взяла.
– Вот ты чем недоволен? Не помешает. Ему банка тушенки на раз, а нам на три дня остатков.
– Не нужна мне тушенка его!.- заворчал он.- Не понравится кухня твоя, ославит на всю Петровку. Да еще скажет, объедали мы его.
– За месяц?- усомнилась она.- За месяц моя готовка никому еще не противела... Напрасно ты. Неплохой парень вроде.
– Все они хороши. Пока деньги не начнут считать... Все ему рассказала? А он тебе - много ли?
– Нужны мне новости его.- Она налила ему борща.- Меня б кто послушал - вот мне что надо. И за шесть десятков годов научилась я, чай, что можно говорить, чего нет... Гляди, так козу и не подоила!- Снова раздалось неутомимое блеяние.-Вот холера!.. Самой доить придется!
– А ты секи ее.
– Нет уж, сам своих детей секи! Вот непутевая девка!.. Гляди, новый идет!..- С улицы, от калитки, шел еще один подросток: преисполненный важности и значительности.Совсем с ней рехнулись. Как приехала, так отбою нет. Вот уж правда: хочешь, чтоб тебя любили, ходи чаще в плаванье!
– Хотел бы я знать, чем они там, в училище, занимаются,- проворчал отец, а мать, как водится, перебежала в другой лагерь, переметнулась на сторону приемной дочери.
– Да тем же, чем здесь. Днем на боку, вечером на балу... Что тебе, Сеня?- спросила она подростка, который стал в отдалении и ждал, когда на него обратят внимание.
– Тони нет?-деловито спросил он и сделал шаг вперед: как солдат, рапортующий офицеру.
– Здесь была, крутилась где-то...- Марья Егоровна даже огляделась по сторонам в поисках отсутствующей Тони.- Ушла, наверно. А что тебе?
– Она вечером в клуб пойдет?
– Может, и пойдет. Она нам, Сеня, не докладывается. Он помедлил.
– Я ей книжку принес. Хорошая книжка очень - про разведчиков.
– Там, на танцах, ей и отдашь... Или погоди - дай погляжу...Она с любопытством полистала книгу, решила:- Сама отдам, когда придет,- и спрятала под фартук.
– Я пойду тогда,- сказал Сеня.- Вы ей скажите, чтоб на танцы шла.
– Скажу, скажу, родной, непременно скажу. Ступай. О корень у калитки не споткнись...-Она проследила за тем, как он шествует по тропинке.Споткнулся все-таки? Все этот корень задевают - никак мой хозяин его не спилит...
– Тоже в институт собирается?- съязвил тот.- Не дом, а проходной двор. Постояльца еще взяла.
– Ты все об одном. Это деньги нужны.
– А ты все о них... Зачем они тебе?
– Да хоть в руках подержать. Ты газеты любишь читать, а я деньги. И вдоль и поперек...

31 Алексей Григорьевич и Кузьма Андреич направились в кафе: отметить знакомство, огласить его звоном бокалов и задушевными разговорами. Но ясно представлял себе эту цель и шел к ней не сворачивая один доктор - учитель, человек мнительный и осторожный, все оглядывался по сторонам и невпопад задумывался: старался предугадать последствия этого из ряда вон выходящего поступка и страшился уронить себя и корпоративное достоинство всей петровской интеллигенции.
– Будем там как белые вороны сидеть,- предрек он, додумав все до конца и придя к неутешительным для себя выводам, - но, странное дело, после этого не остановился, а, напротив, как бы сдался и пошел без оглядки.- Все это - афера, и ничего больше...
– Что - афера?- не понял москвич.- В кафе вина распить? Я тогда круглый аферист, потому что в Москве только этим и занимаюсь.
– Ты был в нашем кафе?
– Нет: я здесь третий день всего. Но в кафешках вообще, во всех их подсобках и кладовках как в своих пяти пальцах ориентируюсь: я ж по гигиене питания специализировался. Хирургия - это у меня так, хобби и призвание, а здесь - проклятая действительность. Кузьма Андреич выслушал все это с недоверием.
– Ты здешней публики не знаешь. Там дым идет коромыслом.
– Вот в такой обстановке и надо пить. Чем проще народ, тем с ним пить приятнее. Это тысячу раз проверено... Кузьма Андреич поглядел на него испытующе. Он начал если не понимать москвича, то воспринимать как данное свыше испытание и как стихийное бедствие.
– Это в Москве, может, так: выпили и разошлись,- сказал он все-таки.- Больше никогда не встретитесь, а здесь любой роман - с продолжениями. Да еще какими...- Он представил себе на миг разгневанную Валентину Егоровну.- Тебе этого все равно не понять - как мне бином Ньютона... Потом, у меня с Матвеем отношения неважные,- прибавил он озабоченно и почти виновато: какой-то неотвратимый рок толкал его на необдуманный шаг, и он не противился ему, а лишь предсказывал да взвешивал его последствия.
– Что так?- не одобрил москвич.- С директорами кафе ладить надо.
– Да у него сын в слове "колбаса" три ошибки сделал - я ему за это три балла за год вкатил... И слово-то для него знакомое... Ладно, идти так идти...- Он только теперь, когда дошел до своего переулка, принял это решение.- Зайду домой, переоденусь.
– А это зачем? Сам же говоришь - простая публика.
– Вот именно... Чтоб хоть в чем-то от них отличаться. Общественное место все-таки.
– Надень джинсы. В них хоть в кафе к Матвею, хоть на прием в посольство. Кузьма Андреич остановился, и оглядел его: он был иного мнения.
– По-моему, наоборот, в глаза бросаются. Как шкура леопарда. Одежда должна неброской быть.
– Это ты своим школьницам скажи. На уроке обществоведения... Что ты хочешь менять?..- и Алексей тоже оглядел его с придиркой: но не в поисках недостатков, как он только что, а напротив - с пафосом их отрицания.
– Тужурку надену,- сказал тот.- И туфли сменю. Не в сандалиях же туда идти.
– А это почему?
– Потому что не в столице,- отвечал учитель - вопреки всякой логике.- У калитки постой,- прибавил он, поглядев на полураскрытые ставни, за которыми мелькнул знакомый образ.- Чтоб шума не было.
– Какого?
– Соседка - дома, кажется.
– И что с того?
– спросил Алексей, но, не дождавшись ответа, остался у калитки...

Коротая время, он извлек на свет бутылку и начал изучать ее этикетку: получив как-то в подарок ящик этого вина, он считал себя знатоком массандровской мадеры. Последнего делать не следовало. Разглядывание бутылки на улице плохо характеризует человека и служит ему самой скверной рекомендацией. Валентина Егоровна, рассуждавшая именно таким образом, вначале не хотела покидать наблюдательного пункта, из окон которого выглядывала Кузьму Андреича, но этот поступок москвича, обличающий в нем законченного пьяницу, вывел ее из равновесия. Ее повело, и она, вместо того, чтобы остаться дома и ограничиться благоразумными советами и наветами с глазу на глаз, увязалась за Кузьмой Андреичем - провожать его до калитки. Проводы до калитки - это, однако, уже целый обряд и ритуал, означающий в жизни многое и предусматривающий отношения иные, нежели одного совместного квартирного найма. С другой стороны, если ты уж вышла проводить соседа, поздоровайся с его другом и представься ему (так думал уже Алексей Григорьевич, любивший ясность в человеческих отношениях), а Валентина Егоровна и носом не повела в его сторону, но продолжала твердить свои нравоучения: изредка лишь косилась на чужака, чтоб исподтишка разглядеть его и запомнить, но большую часть времени оставалась обращена к нему подслеповатым сорочьим профилем.
– Не распахивайте тужурку, Кузьма Андреич: там местами подкладка порвалась, и купите себе десяток яиц: у вас яйца в холодильнике кончились...