Чтение онлайн

— Ты кривишь душой! Пообещают тебе прощение, ты меня и продашь! Отец мой этого не понимает. Что смотришь?.. Уже жалеешь, что с нами, по назад ходу нет — Чека прихлопнет! У тебя что отняли, а? А меня ограбили! Тоннами всего забирали!..

Крестьянин, делая вид, что не слушает его, склонился над Шаваршем, застегнул его подштанники, взял его руку в свои ладони, разжал ему кулак. Шаварш пришел в сознание.

— Турецкое отродье! — бросил он в лицо Мураду.

В пещеру вошло человек восемь. Впереди — Сого, высокий, хмурый, в черной чухе на желтой суконной подкладке, словно для того, чтоб выделяться из толпы, — в одеянии лучших своих дней. В этом облачении Сого ощущал себя хозяином, движения были раскованными, поступь гордой. За ним следовал Левон — за поясом два револьвера, на плече винтовка. Четверо крестьян тащили две освежеванные бараньи туши. При виде Шаварша Сого остановился. Мохнатые брови этого мрачного великана заставляли трепетать кого угодно. Он встал над Шаваршем, взглянул на него сверху.

Левон и Шаварш встретились глазами — взглянули друг на друга не мигая, и Левон не отвел взора. Шаваршу вдруг вспомнились причитания старухи, крик жены Левона, вид груды зарезанных животных. И Шаварш ужаснулся: друг стал врагом!

«Нс смей стрелять в Левона...». И губы скривились в насмешке.

Левон прошел мимо него. И слуха Шаварша достигло его глубокое, животное дыхание.

Сого обратился к крестьянам:

— Овец в ущелье, разожгите костер! Тут чтоб никого не было! Вон!..

Крестьяне нехотя повиновались. Мурад остался сидеть.

Сого был самым влиятельным лицом в банде — атаманом. К советской власти его ничто не тянуло. Он за банду думал, он принимал решения. Большие надежды связывал он — через сына — с английской разведкой в Тавризе. Был убежден, что сын перейдет границу с большим количеством людей, оружия, обмундирования. Сого лелеял надежду увидеть танки и гранаты. Но Мурад принес с собой одни лишь обещания да пятьдесят английских винтовок, которые с великим трудом удалось перетащить через границу. С ним явилось всего десятка два авантюристов. Это были бежавшие в двадцать первом году в Персию дашнаки, которые конечно же после февральской заварухи не могли рассчитывать на прощение. Английская разведка в Тавризе уверила их, что в Армении началась гражданская война и Ереван не сегодня завтра будет взят. Ну, они и поспешили к месту событий, чтобы вернуть былую славу своих маузеров. Но в Армении их ожидало разочарование. Несколько сот Сого в горах, рассеянных там и сям и занятых разбоем, — вот и все. А путь назад был отрезан. Англичане пообещали им войти в Армению в том случае, если часть Армении будет уже дашнаками занята и создано новое правительство. А Сого нужно было, чтобы англичане сами захватили Армению и сказали ему: пожалуйста, Кешкенд ваш. Сын его уже потерял уверенность в этом. И стал Сого атаманом. Надежда на возвращение назад с помощью Шаварша тут же исчезла, как только Сого встретился глазами с его хмурым взглядом. Нет, Сого не собирался махать рукой на утерянное богатство. У него с советской властью свои счеты. Он порядком поистратился и на сына, а что взамен? Не стал тот пока торговцем. Это тоже, думал кулак Сого, должок советской власти.

Вторым значительным лицом в банде был Левон. Его дерзкий, вспыльчивый нрав хорошо знаком Сого с двадцатого года, когда они были смертными врагами. Теперь Сого с Левоном очень считался — ни одного решения без него не примет, нужный человек Левон.

— Левон, давай поглядим — ежели даст он нам такую бумагу, хорошо, а нет, так заколю кинжалом.

Сого решительно подошел к раненому. Ножны так ладно прилегали к чухе, словно являлись неотделимой частью его тела.

Левон тоже приблизился к Шаваршу. Лицо его очень изменилось — сделалось мрачным, а глаза приобрели дикое выражение. Левон сел возле Шаварша, а Сого напротив, сурово откинул полы чухи, уперся ладонями в колени и, глядя прямо в глаза Шаваршу, с издевкой произнес:

— Узнали, что ты за нами едешь. Видим, твой конь прихрамывает, решили навстречу поехать. Говори, по какому ты к нам делу?

Шаварш не ответил.

— Ну говори, красный дьявол. Ах, не собрание! Это там у тебя язык скачет, как взбесившийся бык. Может, отец твой отару овец пригнал, мне подарил? Отец твой мне землю дал? Отец твой наполнил мой амбар отборным зерном? Сколько вы у меня всего забрали, а? Куда унесли? И что мне за все это заплатили? Думали, я у вас в ногах валяться стану? Нет, долг платежом красен, ждите от меня подарки!

Усы Сого подскакивали при каждом слове. Так что не надо было и в глаза ему смотреть, чтоб увидеть степень его ярости. Шаварш смотрел на его усы и думал: «Есть ли такая сила, которая растолковала бы этому гаду наши идеи? Ведь у него животная страсть к собственности!» И сам еще глубже понял, что такое классовый враг. Вот он — ненасытный, кровожадный. Да, в теперешнем его, Шаварша, беспомощном положении нужны сверхчеловеческие усилия для того, чтобы сохранить свое достоинство. Шаварш испытывал боль, муки, догадывался о предстоящих пытках, только покорности этому, смирения в нем не было. А покорность так искал Левон в его глазах.

— Что глядишь на меня, как лиса, которая угодила в капкан? — продолжал Сого. — То, что вы у меня отняли, вам поперек горла встанет. Власть называется! Поглядите-ка на рожу того, кто у власти! Думают, страной управлять — это хлеб с сыром есть! Каждый пастух нынче царь! Разбойники наверху, и вся страна — шайка. На место Исуса Иуда уселся! И мать свою продаст, и жену, и церковь разрушит!.. Господи, и откуда эти псы взялись? — И, испытав новый прилив безудержной ярости, он схватил Шаварша за ворот и стал трясти: — Явились, без ножа зарезали, ограбили! Ну-ка скажи мне, сколько стоит целый хлев скота, а? Сколько стоит отара овец? Можешь цену пониже назвать. А двадцать насестов кур? А шесть упряжек волов? А семь коней? Не ответишь, прирежу тебя, как барана!

И снова принялся трясти Шаварша. От нестерпимой боли Шаварш закрыл глаза. И голос Сого доносился теперь до него откуда-то издалека-издалека.

— Я бил батраков, да! Отняли их у меня, чтоб самим бить? Так им и надо! Будь они прокляты! Ну, говори же! Что, язык отсох? То, что имел, я б и за два пуда золота не отдал. Верните мне хоть половину! Да хоть половину половины! — Он выхватил кинжал, приставил к груди Шаварша. — Зарежу, как свинью, отвечай — вернешь или нет?

Левон схватил его за руку:

— Что ты натворил, старый хрыч! Человек ведь концы отдал! Тьфу!..

Как — боль прорвалась в голосе Левона? Человек в нем пробудился? Или вспомнил он давние деньки, когда делили они с Шаваршем кусок хлеба и спали под одной шинелью? Какое число овец может выключить из памяти ту дружбу? Были ведь они с Шаваршем одной душой, одним телом, одним сердцем. Между ними овцы межу проложили. Горечь потери овец была слишком велика. И Левон не сжалился над товарищем. Просто мучить человека было не в его характере. Он не был способен толкать и трясти раненого, хоть этот раненый и приговорен к смерти.

Окрик Левона заставил Сого опомниться. Сперва он недоуменно посмотрел на закрытые глаза раненого, потом буркнул:

— Помер? — И вдруг закричал в сторону ущелья: — Воды! Воды скорей! Нельзя, чтоб змееныш сейчас подох!

— Отойди! — Левон оттолкнул Сого, обнял Шаварша, который был без сознания, положил его к себе на колени, раздвинул ему челюсти, потряс.

Подошел Мурад с одним из крестьян, который нес в кувшине воду, взял кувшин, дал крестьянину ногой под зад — мол, пошел! — и небрежно с высоты плеснул воду в лицо Шаваршу.

— Пардон, маршал, разве можно так орать? Человека со страху кондрашка хватила!

— Нет, этих так легко кондрашка не хватит, — пробурчал Сого и сделал такое движение, будто собирался кинуться на сына и расправиться с ним за свои обманутые в связи с английской разведкой надежды.

Это был первый выпад против сына после возвращения из Тавриза. Мурад поставил наземь кувшин, совершенно не реагируя на негодование отца, перекрестил Шаварша и спустился в ущелье. Левон поднял кувшин и побрызгал водой в лицо Шаваршу. Сого был недоволен собой.