Чтение онлайн

«Эх, началась бы война...» И так ему сделалось приятно от этой мысли, будто выпил он стакан шербета.

Вспомнил, как совсем недавно шла война, страшная война. Чего только не делал Сого — деньги тратил, хлеб раздавал гарнизону Кешкенда, людей вооружал, но голытьба все-таки победила, установила свою власть. Теперь у них земля, дом за домом растет, и все эти дома у дома Сого солнце отнимают. Множатся их стада, и стада эти затопчут стадо Сого. Орут: «Равенство!» — и тащат свое добро в общий котел.

«Ничегошеньки им не дам — ни цыпленка, ни теленка, ни козленка».

Сого казалось, что, если он своим добром не поделится, колхоз погибнет. Своя рубашка ближе к телу — над своим-то дрожишь, чтоб не пропало, не то что над общим...

«Мне не достанется, так и вам не достанется...»

Он вошел в овчарню. Схватил первого попавшегося барана за ноги, поднял его, грохнул спиной оземь и зарезал. С тем же остервенением он повалил второго, третьего, десятого... И ринулся к коровам. По хлеву поплыл запах крови. Коровы замычали, забеспокоились, затрясли головами, пытались разорвать веревки, которыми были привязаны к яслям. Но Сого ничего не видел, ничего не слышал. В ушах стоял звон, руки тряслись. Казалось, он ворвался в чужой хлев и, за что-то мстя хозяину, принялся резать скот, опасаясь, что вот-вот сюда ворвутся люди, застигнут его на месте преступления и учинят расправу.

Вдруг словно очнулся, взглянул на свои жертвы и в ужасе отбросил кинжал. В этот миг угасла, безвозвратно исчезла его энергия, сила. Он сразу обмяк, постарел.

Неверным шагом попятился назад, не отрывая глаз от зарезанного скота. Вышел во двор и быстро запер дверь. А потом еще долго стоял перед хлевом, пытаясь осмыслить, что же такое он сделал. Ему хотелось открыть дверь, будто забыл он там нечто очень дорогое, и вместе с тем было страшно.

Уже светало. Мутно прорисовывались очертания дома. Сого вошел в спальню, разбудил жену:

— Жена! Проснись! Дом мой рухнул. Я коров и овец своих зарезал!..

И плечи его заходили ходуном в рыданиях.

Потом он открыл сундук, достал шкатулку, вынул из нее шкатулочку поменьше, отсыпал в нагрудный карман немного золотых монет, пошел зарыл шкатулку в сарае и вернулся в дом.

Старуха сидела на тахте окаменевшая.

— Я закопал шкатулку в сарае, в правом углу. Сверху навозом завалил. Ежели со мной что случится, Мураду место укажешь.

Старуха подняла голову. Сого взял ее руку, поднес к губам, поцеловал.

— Я тебя много обижал. Ты мне и женой была, и матерью, и сестрой, и светлые, и темные дни со мной делила.

— Хочешь оставить меня?..

— Жди... Жди, покуда не ворочусь. Я и Мурада с собой приведу.

И ушел. Возле двери обернулся, поглядел. У старухи в два ручья сбегали по морщинам слезы.

— Ну, я пошел...

Старуха не проронила ни слова.

— Храни, господи, мой очаг...

Старуха не пошевелилась, не встала. Не проводила его в путь — окаменела.

Старик всю ночь глаз не сомкнул: слухи о бандитах были все тревожнее, а Шаварш поехал по селам, в нет как нет его.

Старику мерещились темные дороги. В пещерах прячутся вооруженные разбойники.

«Сого ушел в горы, теперь кровь польется...»

В висках топот копыт, тело зябнет и страдает от какой-то тупой боли.

«Хоть бы кто-нибудь заглянул ко мне, что ли...»

Он уже третий месяц был прикован к постели. Пилил во дворе дрова, и вдруг ему как стрельнет в поясницу — вытянулся, будто аршин проглотил, и закричал от боли. Его на руках в дом внесли, и с тех пор он с постели не вставал: паралич разбил.

«Сого ушел в горы...»

Конский топот продолжал стучать в виске. Возле него сидела добрая девушка с волосами цвета спелой пшеницы. Не девушка — огонь. В Кешкенде злословили: мол, она ради Шаварша старика выхаживает. А он это мимо ушей пропускал.

— Я читаю, вы слушаете? «Был высокий столб, а на нем гнездо. Там жили два аиста. Мать-аистиха перевязала травинками лапки птенцам, чтоб те не вывалились из гнезда. А они крылышками хлопают, готовятся к полету...»

— Много тех, что в горы ушли?

— Я только про Сого знаю.

— Раз Сого в горы ушел, значит, будет кровь литься.

Молния на мгновение озарила комнату. Загремел гром. Небо извещало о наступлении весны.

— Вы верите сказке про золотой город?

— Верю. Верю в то, что фасоль будет с орех, а ячмень с шиповник. Люди сочинили, чтобы достичь этого...

Кто-то кашлянул в коридоре. Потом в комнату вошел человек в синей шинели. Девушка растерялась:

— Пап, ты?..

Отец искоса взглянул на нее, снял мокрую шапку, отряхнул ее.

— Хороший хозяин собаку в такую погоду не выгонит...

— Какие новости, Симон?

— Пастухи отказываются в горы идти, хотя им дали оружие, а твой сын храбрец из храбрецов.

— Он никогда своей храбростью не хвастался, — сказала девушка.

— Что ты отцу перечишь? А еще учительница! Забываешь, что образование-то я тебе дал. Не корю за то, что сюда ходишь, но ведь и мать твоя хворает...

Девушка поставила лампу возле старика, на табурет — чтоб он мог до нее дотянуться.

Дочь ушла. Отец почувствовал неловкость.

— Назик моя — сердечная девушка, заботливая. Но ведь сплетников полно — судачат. Вот и приходится ей выговаривать...

— А ты не верь болтовне.

— Хочешь верь, хочешь не верь, а людям рот не заткнешь. Дочку замуж никто не возьмет.

— Замолчи. Сам ведь знаешь, что они любят друг друга.

— Так это у каждого первая любовь — соседская девушка. Сейчас еще милуются, а там, глядишь, и поссорились. Вам-то что — у вас сын председатель исполкома. Скажете ему — другой, что ли, не найдешь? А у нас-то не так...

— Это правда, что в комсомольца Назара стреляли? — перевел старик разговор на другую тему.

— Правда. Его недавно с гор в село перенесли... Он церковь разрушил. Я хоть и неверующий, но церкви рушить не дело...

«Назара убили... Террор начинается...»

Симон ушел. Старик долго думал о Назик, Симоне, комсомольце Назаре и о разрушенной церкви. Нет, не за церковь бандиты с ним расправились — Назар был одним из активистов колхозного движения.

Дверь вдруг с таким стуком распахнулась, что старик вздрогнул. Ему почудилось, что рухнули разом все окрестные скалы, а люди, прятавшиеся в пещерах, с криком, шумом принялись спасаться.