Чтение онлайн

— Как твой дружок поживает? — спросил он его с той натужной непринужденностью, с какой обычно говорят с официантами и таксистами.

И лицо парня стало меняться…

Ровно через неделю, как высчитал Борис, после того совместного их сидения в ресторане на троицу, Юры уже не было в живых.

Накануне случившегося Юра пришел на дежурство, был обычен, и даже Игорь, знавший его как себя, ничего не заподозрил худого, когда он снял с пальца обручальное кольцо и кинул на тарелочку… Кольцо как-то очень долго каталось по кругу, потом прыгало со звоном с боку на бок, пока не остановилось окончательно. «Пусть будет у тебя», — сказал. Игорь решил, что друг, наверное, немного повздорил с женой и теперь неприятно иметь колечко при себе… Юра принял дежурство, закрыл изнутри центральный вход в ресторан и, видимо скоро, вышел из ресторана через служебную дверь.

Таня среди ночи вошла в ванную и увидела — муж в брюках и рубашке сидел в ванне, неестественно выпрямив и вытянув спину, уронив голову на грудь. От шеи к трубе уходил небольшой шнурок, из вен на руках еще сочилась кровь… На стене было выцарапано крупными неровными буквами:

«Не могу жить из-за Тани и отца».

Слушал Боря Игоря, скорбела живая душа актера, западал все более в нее образ Юры — юный, красивый, ироничный… и словно бы затравленный. Проникала в самое нутро его незащищенность, и уходили силы.

Что ты хотел доказать, Юра?! Кому? Думал, наверное, что накажет своей смертью отца и жену на всю жизнь… Или уж ничего этого не думал, а просто не мог жить, и все?..

Выходит, при всей испорченности, ранней затасканности, была душа твоя чиста! Не могла она принять измены жены, сладострастного кощунства отца… Не могла жить в безверии. Иначе не полез бы в петлю, махнул бы на все рукой, а то бы еще и на машине разъезжал, купленной батей… Другое дело — силы не было. Не было силы противостоять. Откуда ей взяться, силе-то? От отца-батюшки? У него, как рассказал Игорь, еще два сына есть — оба по тюрьмам. Вернутся, продолжал Игорь, отца могут запросто за Юрку «кончить». Они оба, особенно самый старший, в младшем брате души не чаяли, в письмах отцу наказывали: береги Юрку, у нас жизнь косо пошла, пусть хоть он живет как человек… Отец по-своему сильный — и Татьяну он взял по известному праву сильного, перешагнув через родного сына.

Не могла придать силушки богатырской, разбудить, раззадорить ее своей любовью и жена, краса ненаглядная, которая, как сказка сказывает, должна, когда надо, уметь и лягушкой-квакушкой быть, а когда надо — обернуться Василисой Прекрасной, Василисой Премудрой, ковер соткать за ночь, пирог испечь, в хороводе на диво всем пройтись, а потребуется — оказаться за тридевять земель, чтобы непутевый ее Иванушка-дурачок отправился преодолевать пути-расстояния, совершая дела добрые, подвиги молодецкие, набираясь ума-разума…

Можно предположить, что Татьяна предпочла молодому мужу шестидесятипятилетнего старика не только из-за денег, но и как сильного. Как мужчину, способного предоставить твердую обеспеченность, возможность жить широко и красиво (причем в этом возрасте есть мужчины на вид моложавые, а у этого лицо — как панцирная сетка. Такие у восьмидесятилетних бывают. Правда, телом он крепок). Но скорее ей хотелось всего: и батю, и Юру, и Бориса, оказавшегося случайно рядом, и денег, и любых прочих прелестей жизни…

И столичная служительница культуры со связями не помогла душе твоей — как все в той же сказке Баба Яга, — не дала клубок с нитками, который, разматываясь, указывает путь…

Милый ты был юноша, Юра, и потребляли тебя, жрали гораздые до лакомств люди! Вот и Боря тоже не минул их числа, почуял, что дозволено, и раздул ноздри, и пасть раскрыл хуже зверя лютого… Все ты, Юра, видел, все испробовал и познал, успел притомиться в свои двадцать два года, все — кроме нормальной человеческой жизни с заботой и ответственностью. Откуда же ей, силе?..

Татьяна, рассказывал Игорь, делилась с собравшимися на Юрины поминки: «Мы так с батей нанервничались за эти дни, так нанервничались — хотим поехать на юг, в Ялту, отдохнуть, расслабиться…»

Однако и сам Игорь странным образом помянул лучшего друга, вместе с которым в одну группу детского садика еще ходили. Я, говорит, напился с горя, и двух баб… — за Юрку и за себя!

Да, Юра: вывих, вывих в мозгах. Привычный вывих.

— За рубль — машину, не жалейте рубля, — продолжал шаманить в подземном переходе возле центральной площади седовласый старец с прокопченным южным загаром лицом Скупого рыцаря. — За рубль — счастье…

Журавли пролетят над тобой,

улетят — и посеют тревогу

в этой жизни спокойной такой.

Ткнутся сумерки ветру в берлогу —

и поднимется вихрь за рекой,

где темнеют поля и леса…

Что вам нужно от нас, небеса?

Что вам, птицы бездомные, нужно?

Ведь не завтра же теменью вьюжной

нас надежно закроет зима.

Сердце, что ты все сходишь с ума?

Без ответа умолкнет вопрос.

Отзовется дорожный откос

пыльной вьюгой на грохот колесный.

Разорвав пустыря немоту,

поезд скроется. Дым папиросный

у зеваки застрянет во рту.

Взгляд поднимется вверх от земли —

и опять повторится виденье:

красной нитью в закатной дали

промелькнут и сгорят в отдаленье

нас окликнувшие журавли.

Вставай! Уже уснули соловьи,

уже трепещут удочки твои

в предчувствии сверкающей добычи,

уже роса, разбрызгивая свет,

услышала, как день идет, по-бычьи

в сырой траве прокладывая след.

Проснись! Уже пропели петухи.

Уже берез недвижные верхи

объяты солнцем. Гуси на воде

гогочут, разметая пут тумана.

И робкий линь застыл вблизи кукана,

как перепел в неверной борозде.

Очнись! Уже земля раскалена.

Поторопись! К закату склонена

вершина неба…

Что же ты, ей-богу!..

Тень новой ночи, как последний путь,

перед тобой упала на дорогу,

тоской и счастьем разрывая грудь.