Чтение онлайн

– Ничего не ответишь. Он все равно будет думать свое.

– Да пускай он думает что хочет, мне бы только для себя знать, что это не смешно и что я все-таки, наверное, была для чего-то... а не обманывала, представляя разных фей, чтоб отлынивать от настоящей жизни? Что-то я спуталась, сбилась, и мне нехорошо стало... Поговорите мне чего-нибудь, а?.. Только попроще, чтоб я поняла?

Мы долго молчим, не зажигая огня, и свет уличного фонаря, который почему-то покачивается, бегает по потолку - туда-назад.

– Несколько деревенских мальчиков, - говорю я, усмехаясь, - сидели у костра ночью и болтали о том о сем, о суевериях каких-то; какой-то дореволюционный князь лежал тяжело раненный на поле Аустерлица, и смотрел в небо, и думал; двое старичков, любивших покушать, жили в домике со скрипучими дверями; какая-то провинциальная барышня писала ночью письмо заезжему помещику и начала его словами: "Я к вам пишу..."; и какой-то уродливый утенок оказался лебедем. Что же это, все обман?

Жанна не отвечает, только пальцы ее неуверенно танцуют на коленях, точно репетируя танцевальный ответ.

– Это я понимаю... А какие мальчики?.. А-а, Тургенев это, "Бежин луг"... Конечно, мальчики... Но ведь это не Фея сирени!

– А семья Ростовых была?

С возмущением:

– Что ж, вы меня совсем за дурочку считаете? Конечно, была, это все-таки каждый школьник знает!

– С точки зрения Виталь Витальича - нет, не было никакой семьи Ростовых: ни Пети, ни Наташи, ни Николая, никого. Справка из жилуправлепия не может быть выдана. Ни в коем случае, никому из них. Наташе Ростовой - не больше, чем гадкому утенку.

– Какой ужас... или, собственно, как хорошо. Теперь мне надо это обдумать до завтра, посмотреть, что у меня получится.

Мы обе слышим, как рядом по коридору кто-то прошел, отворилась моя дверь. Мы не хуже старосветских помещиков узнаем по звуку, какая дверь отворилась.

Стук в дверь Жанны. Это Катя пришла. Мы идем вместе в мою комнату, она пропускает меня вперед, потом входит сама и, притворив дверь, прислоняется к ней спиной.

Выражение мрачной пресыщенности на лице.

Длинные, совершенно прямые волосы отброшены на одну сторону так, что один глаз прикрыт ими наполовину. Руки воткнуты в глубь карманов клетчатой спортивной куртки. В углу рта закушена какая-то соломинка.

Очень она, несмотря на все это, хороша. Вот так она, наверное, и снималась в фильме, и сейчас любому дураку ясно с первого взгляда, что она, небрежно захлопнув за собой дверцу спортивной машины, выскочила у подъезда нашего дома проездом по пути в блистательную область круизов, лайнеров, аэропортов, эр-кондишенов, сертификатов, отелей или в крайнем случае хоть молодежных кафе, шашлычных "Чайка" для романтиков, фестивалей современной музыки поп и прочих бикини, причем всем этим она даже как бы пресыщена и там не удивится ничему, и там не выпустит соломинки, зажатой в зубах.

– Я на минутку!
– сухо сообщает она кому-то, глядя в сторону, потом поворачивается и взглядывает на меня. Минуту губы ее все еще как бы пренебрежительно и равнодушно кривятся, одним уголком, где шевелится соломинка, которую она лениво пожевывает.

Я тоже смотрю на нее, жду. Я так знаю этот взгляд, это настроение, всю ее знаю, от загнутого вверх колечка на кончике блестящих, тщательно приглаженных волос до золотой пряжки на туфлях. Могу угадать цвет трусиков, которые на пой сейчас, с точностью один к двум. Как-никак два десятка лет прожили бок о бок.

– Только на минутку!
– хмурясь от моего взгляда, вызывающе повторяет Катя.

– Очень рада.
– Я говорю это спокойно, так, чтобы не слышалось ни малейшей радости, и потихоньку думаю: "Вот хорошо было бы, если бы ты меня вдруг сейчас поцеловала".

– Позабыла кое-что из мелочей. Если нет возражений, я хочу захватить с собой.

Она проходит мимо меня и, повернувшись спиной, долго роется, выдвигая ящики своего шкафчика, задвинутого за угол дивана, на котором она спала все последние годы, с тех пор как мы одолели такую фундаментальную покупку диван.

– Тебе эта кастрюльчонка не нужна? Я могу и оставить.

Это полуигрушечная кастрюлечка, куда едва умещаются два яйца. Я не отвечаю.

– Значит, нет? Отлично, - оживленно говорит Катя.
– Тогда я забираю. Во что бы мне уложить только? Тут еще мой электрический фонарик и кое-что в коробке, мелочь кое-какая...

– Возьми авоську. Которая с ручками.

– Ну она же тебе самой нужна... Придется из-за нее еще раз возвращаться.

– Не надо. У меня есть другая.

– Желтая? Она дырявая.

– Заштопаю.

Ответа нет. В шкафчике громыхают жестяные коробки, потом все ящики один за другим задвигаются с треском.

– На черта мне кастрюльки!
– Дверца шкафчика захлопывается, да так, что отскакивает обратно.
– На какого пса мне фонарики!

Пока она безобразничает, я думаю: пускай! Все-таки она тут, можно на нее посмотреть, голос ее слышать, как она мила мне, какая родная, даже сейчас, когда бес в нее вселился. Конечно, этому бесу ее я не уступлю все равно, и она это знает. А все-таки как тепло, пока она тут. Как станет холодно, когда опять уйдет.

– Я пришла просто спросить, - может быть, тебе что-нибудь нужно? Вот зачем я пришла.

– Нет, совершенно ничего, - говорю я безразлично, и мне уже становится тоскливо - она сейчас уйдет.

Она смотрит на меня в упор, с ненавистью:

– Знаешь, я тебе верю. Тебе правда ничего не надо. А мне тебя все время не хватает! Ты счастливая, ты можешь одна, а мне не хватает!
– Она топает ногой от злости.
– Ничего, привыкну, обойдусь!

– Значит, это я тебя выгнала?

– Конечно.
– Сделав страшные глаза, она приближает свое лицо к моему, чтоб было страшнее, убежденно, торжествующе еще повторяет: - Коне-ешно! У тебя же ненависть!

– Глупая дура, - говорю я. Мягко, с участием.

– Ах, как это здорово! Слыхали? Дура, вот и все! Все вопросы решены! Прелесть!
– Она захлебывается от иронического восторга, восклицает: - Вот! Можете полюбоваться! Пожалуйста!
– Щелкает каблуками в холодном полупоклоне, приглашая всю толпу невидимых слушателей, сгрудившихся за дверьми, входить полюбоваться.
– Дура, и все!

К ее чести надо заметить, что все это говорится вполголоса, даже тише, с учетом, что общий коридор рядом.