Чтение онлайн

– Если в тот раз тебе показалось что-нибудь обидное в моих словах, ты меня прости. Я не хотела тебя обижать.

– Вот то-то и обидно, что даже не хотела!

– Просто я плохо воспринимаю некоторые новшества, как все старые люди. А я совсем уж, видно, отживший...

– Черта с два, отживший!..
– Дергая от раздражения то одним, то другим плечом, Катя мечется по диагонали взад и вперед по комнате, так круто поворачиваясь в углах, будто ждет, что кто-то на нее набросится сзади. Сейчас уже, пожалуй, у нее нет гоночной машины - это просто Катька, только разобиженная, разозленная, как десять тысяч Катек. Просто бешеная.
– Это вполне точно!
– выкрикивает она приглушенным голосом то из левого, то из правого угла.
– У тебя ко мне ненависть! Тлела, тлела и... выпрыгнула!.. Господи! Чужие, равнодушные люди, кого я даже видела в первый раз, радовались за меня. Поздравляли! Самые простые, рядовые зрители... Даже такие... Ну, тебе неважно... Кто смотрел передачу, почему-то всем было интересно и приятно, нравилось всем, а ты меня взяла и подкосила! Это неважно, что ты не права, я это знаю, а ты в меня впустила, или как это называется, червяка сомнения! Я в себя, может быть, перестала верить! Ты меня уверенности лишила!

– У тебя еще осталось, детка. На двоих.

– Ах, даже на двоих? Точно подсчитано?

– Да нет, я хочу сказать только: больше даже, чем необходимо, вот и все.

Катя вдруг подходит к дивану и садится, томно откинувшись на спинку. Закидывает ногу на ногу... Говорит с медлительной рассудительностью, хотя все еще кипит:

– Мне просто чисто психологически... я хочу осознать, то есть освоить... и понять... Как может человек, пускай самый равнодушный к другому, пускай который нисколько не уважает и никого ни капельки... не привязан даже, это пожалуйста, это его дело, но зачем у него презрение, ненависть зачем? За что? За что меня?.. За что другого стараться в самое больное место? Что это за удовольствие?.. Никто мне ничего плохого! Все ко мне хорошо, а ты одним тем разговором хотела все затоптать, убить... Как-нибудь угне... сти! Ну вогнать меня в ничтожество, в пустышку!.. Ну? Теперь тебе легко молчать - свое дело сделала!

Теперь она, кажется, все выплеснула и, наверное, вот-вот уйдет. Пока она буянит, в комнате все-таки полно жизни, а уйдет - тут точно часы остановятся, перестанут тикать, и мы останемся наедине - я и моя старая комната. Последняя моя комната.

– Не обращай ты внимания. Я даже не помню, что я тебе наговорила... Ну, мне почему-то неловко за тебя... показалось.

– Неправда! Неловко! Ты сказала хуже! Я никому... никого не просила, никому не позволю за меня краснеть!

Она, подскочив на месте, топает ногой и опять откидывается на спинку. И даже глаза наполовину прикрывает.

– Никто не отнимает у тебя права краснеть за себя. Это право каждого человека. Не все умеют только им пользоваться... Я просто чего-то очень другого ожидала. Вот мне и показалось как-то уж очень нескромно. Но, наверное, это так принято, что с меня спрашивать, я и телевизор-то смотрю раз в неделю у Жанны. Я старый человек, "не в курсе сегодняшних вопросов", как про меня говорят...

– Виталий Витальич говорит, да. Но ты воображаешь, что ты сейчас прибедняешься, а это и на самом деле так оно и есть: ты действительно не в курсе!

Она вскакивает, оживленно разглаживает ладонями короткую юбчонку.

– В общем, все ясно.
– И очень любезным голоском: - Так тебе, может быть, что-нибудь нужно помочь, принести?.. А чье дежурство сегодня? Я могу полы вымыть. Пожалуйста!

– Все хорошо, спасибо, ты можешь идти со спокойной совестью.

– А за кефиром сходить?.. А-а... принесла? Значит, все в порядке? Тогда я пошла.

– Счастливо тебе.

– И тебе счастливо... Ну так... Вот я ухожу... Вот сейчас...
– Она, деловито хмурясь, осматривается по сторонам рассеянным взглядом, чего-то ждет.
– Ну, кажется, все?.. Тогда я пошла... Я еще зайду тебя проведать, ладно?.. Ну, все...

Она уходит, а я слушаю ее шаги по коридору. Они звонко щелкают, удаляясь. Открылась и захлопнулась дверь на лестницу, я сижу не шевелясь, не думая, не оглядываясь, жду, пока перестанет так стучать сердце, торопиться мне больше некуда. Я даже не слышу ее возвращающихся шагов. Разом отворяется дверь, и снова появляется Катя. По ее виду сразу я понимаю, что хорошего ничего не случилось.

– Разговор получился какой-то... а я желаю без эмоций, чего-то конкретного. Может быть, мне объяснит? (Она так и говорит: "объяснит".) По порядку!

Я нехотя собираюсь с мыслями. Что-нибудь смягчать, уступать - не поможет; даже если бы я попробовала, она не поверит, мы хорошо друг друга знаем.

– По порядку. Хорошо. Жанна постучала ко мне: "Скорей-скорей, Катю показывают!" Я вхожу и вижу на экране - вы все сидите в креслах вокруг столика и радостно улыбаетесь, как именинники...

– Правильно! Я и радовалась! Мне козой скакать хотелось, если желают знать! А это нельзя? Плохо?

– Козой? Хорошо. Без телевизора. Вы сидели, сияли и сами себе, то есть друг другу, по очереди говорили, какие вы талантливые и как вы довольны тем, что сделали...

– Неправда, неправда!.. Я так не говорила.

– Я только про тебя, на других мне, в общем, наплевать. Ты трогательно запиналась от наплыва волнующих чувств, от смущения, которого не испытывала, так как весь текст, именно даже с этими трогательными запинками, выучила дома. Как бы борясь с застенчивостью, мешающей тебе открывать глубоко затаенные чувства, наивно моргая подклеенными ресницами, ты сообщила нам, какой замечательно тонкий и глубокий мастер тот мордастый, что сидел с тобой рядом, и как ты благодарна ему, что без его руководства тебе бы нипочем не создать такого замечательного образа.

– Я не говорила "замечательного"!

– Но ведь это подразумевается, иначе за что же тебе было его так благодарить? Да я ведь не записывала слов-это просто мое впечатление. Неловко мне за тебя было, и все.

– Ты сказала, что тебе хотелось протянуть руку и вытащить меня с экрана в комнату. За уши.

– Я не говорила: за уши. Просто вытащить... Подумай! Ну, фильм... А вдруг он окажется самый обыкновенный и даже не очень удачный, а вы уже собрались, восхищаетесь собой и празднуете.

– Мы все повторяли, что фильм выйдет на экран и тогда уж дело зрителя будет судить нашу работу! Ты не слыхала?

– Слова!.. Нет, все равно получилось у вас, как если бы в опере еще до начала спектакля певцы вышли и стала раскланиваться и принимать цветы, прежде чем зрители в зале услышали хоть одну пропетую ими нотку. А там принято почему-то раньше спеть, а потом уже ждать, будут хлопать или нет.

Мы молчим некоторое время, потом Катя задумчиво произносит в воздух:

– Сколько яду бывает в людях... Так даже легче... Могу тебя обрадовать, моя лучшая подруга Стэлка вполне с тобой солидарна. От зависти, что ее не взяли сниматься.

– Ну вот. Меня тоже не взяли.

– Ладно, все выяснено: я очумелая от мелкого успеха хвастунишка, зазнайка, нахалка...

– Нет, нет... нет!

– Как же так?

– Ни то, ни другое, ни третье. Всего этого еще очень понемножку завелось, и я побаиваюсь, как бы не пошло разрастаться.

– О-о, это противное зрелище, надо других от него избавить... Придется как-нибудь разрастаться на свободе, самой...

Вот теперь уж дверь хлопает по-настоящему.

История с телевизором, конечно, не причина всему. Но и не "последняя капля". Скорее, последний ушат, плюхнутый в полное корыто, после чего мыльная вода плещет на ноги прачке и разливается мутными лужами по всему полу.