Чтение онлайн

– Вопросы? – звучит периодически голос инспектора.

Голос одного из заключенных, наверное, дежурного по камере, отвечает об исправном состоянии оборудования камеры. Все, что я слышу, в смысле переговоров, звучит как два машинных голоса. Ни посторонних интонаций, ни эмоций. Сухо, казенно, ни одного лишнего слова. А ведь это, наверное, мучительно – сознавать, что с тобой изо дня в день на протяжении многих и многих лет разговаривают не только равнодушно. Даже так, как будто тебя нет, как будто инспектор разговаривает со стенкой. Наверное, это похуже, чем крики, угрозы, ругань, побои. Там хоть какие-то эмоции, а тут действительно ничего человеческого. Нет тебя, ты не человек. От этого можно сойти с ума. Или копить и копить злобу, которая нет-нет да и вырвется наружу во всплеске девиации. Или суицида.

Восемь часов десять минут. С сопровождающим я поднимаюсь по вчерашней лестнице на смотровую площадку над прогулочными двориками. Как раз начинается вывод на прогулку. Я облокачиваюсь на железное ограждение и смотрю вниз. Вчера, когда здесь было пусто, у меня возникали какие-то ассоциации с хищниками, которые будут ходить по клеткам внизу и злобно взрыкивать, пуская желтые хищные взгляды наверх. По одному, по двое появляются черные фигуры, захлопываются за ними решетчатые двери. Причем со вчерашнего дня я этого звука наслушался уже до тошноты. Этот характерный для железа лязг, наверное, тоже может свести с ума кого хочешь. Меня, например, уже аж передергивает.

Люди в черном не разговаривают между собой. Нет, вон кто-то перебросился парой фраз. Двое ходят, меряя шагами маленькую клетку. А вон тот уперся лбом в решетку, ухватился за нее руками и смотрит в небо. Или с такого расстояния мне кажется, или у него в самом деле побелели костяшки пальцев от того, с какой силой он сжимает толстые прутья. Привели еще одного. Идет как сомнамбула. Как только за ним захлопнулась решетчатая дверь, он сразу подошел к решетке, сполз по ней спиной, уселся прямо на потрескавшийся старый асфальт и смотрит перед собой пустыми глазами. Понимает ли он, что его вывели на прогулку, воспринимает ли он вообще окружающий мир?

А вот интересный тип. Движения несколько дерганые, нервные, но он активен. Походил немного, глубоко вдыхая воздух. Теперь подошел к турнику и стал подтягиваться. Сильными рывками он подбрасывает тело к перекладине, на лице напряжение. От усилий или от сознания своего пребывания тут? Может, он тут недавно, еще не опустился, не согнулся. Или такой сильный характер, что не поддается характерному изменению психики. Я поворачиваюсь к охраннику и спрашиваю фамилию этого заключенного. Он называет.

Стоя наверху, я не замечаю, как пролетают полтора часа. Заключенных начинают возвращать в камеры. Я ходил с моим новым провожатым и наблюдал, делая пометки в блокноте. Жизнь смертников предстала передо мной как серая, казенная череда процедур. От подъема до отбоя я наблюдал весь их распорядок, включая обязательный медицинский обход, обед, обход администрации, прием по личным вопросам. И все монотонно, все казенно, все по часам и одними и теми же из года в год произносимыми фразами.

У меня уже в голове звенело от бесконечного повтора одних и тех же слов, только произносили их разные люди, разными голосами. Сухо, серо, без эмоций.

20:25

…Я расскажу вам о первом «смертнике», с которым мне привелось побеседовать. Его звали Владимир Николаевич Вертянкин. Был он сухощав (хотя полных я тут и не видел), высок и все время потирал широкие ладони. Нас разделяли два ряда решетки и пространство между ними, где находился инспектор-контролер. Вертянкин сидел, чуть горбясь, на привинченном к полу табурете, его глаза бегали по мне.

Я не спешил с вопросами, потому что весь план беседы, который я себе составил, показался теперь неприемлемым. Я смотрел на смертника и пытался заново понять его только по глазам. Они у него горели энергией, жизнедеятельностью. Поначалу я подумал, что это какая-то форма помешательства, но потом изменил мнение. Смотрел на меня Вертянкин с какой-то надеждой. А еще в его взгляде я уловил некое выражение превосходства и бравады. И в то же время он искал… не сочувствия, нет. Это скорее потребность в диалоге, в слушателе. Что-то там у него рвалось изнутри наружу, оттого он и вел себя так суетливо, нетерпеливо.

История этого человека была проста. Москвич, отслужил срочную службу в десантных войсках, остался по контракту, окончил школу прапорщиков. Потом тяжелая травма, повреждение позвоночника и комиссия. На гражданке подвернулся старый приятель, который позвал работать к нему в приличную строительную фирму. Понахватался азов, стал бригадиром, потом прорабом. Дисциплину держал железную, план выполнял, сбоев на его участке никогда не было. Не воровал и другим не давал. Потом поступил заочно на строительный факультет.

Пришло время, и бывшего прапорщика оценили и повысили в должности до заместителя директора по строительству. Опыта было маловато, но на это есть главный инженер, а Вертянкина ценили за его командные качества и твердость характера. Начальство сквозь пальцы посматривало на то, что с работягами десантник бывал чрезмерно крут. Не все ЧП доходили до руководства, потому что бывший прапорщик зачастую разбирался сам и решал проблемы быстро и внутри коллектива.

Отметить повышение собрались в приличном кафе в узком кругу. Выпили, причем основательно. А потом, как это часто бывает, случайная ссора с такими же подвыпившими парнями, драка… И три трупа. Причем последнего он молотил еще долго после того, как парень был уже мертв. А потом еще и сопротивление, оказанное милиции при задержании, потому что разъяренный и до умопомрачения пьяный бывший десантник так и не понял, что он натворил. И не просто сопротивление, а сломанная рука одного из милиционеров и легкое сотрясение мозга у другого.

Суд расценил, что Вертянкин социально опасен в своей агрессивности, особенно под действием алкоголя. Плюс активное сопротивление, приравниваемое к нападению на работников милиции во время исполнения ими служебного долга. А тут еще в СИЗО уголовники спровоцировали подсудимого, и он покалечил двоих прямо в камере…

Жизнь десантнику спасло только то, что следствие затянулось. Но подоспел указ Ельцина, и Вертянкину смертную казнь заменили на пожизненное заключение. И вот он сидит передо мной и строит планы на будущее. Охотно рассказывает, что отсидел пятнадцать лет, что готовится подать прошение о помиловании, что за хорошее поведение его обязательно выпустят. И как он все бросит и уедет в деревню, на лоно природы. Появилась у него здесь одна мечта, он уже очень много лет ее лелеет и вынашивает. Вертянкин мечтает стать фермером, трудиться на земле. За годы, проведенные на спецучастке, он изрисовал и исписал море бумаги. Есть у него и проекты строений, планировки, бизнес-план…

Я слушал, кивал, поддакивал. Все было бы хорошо с бывшим десантником Вертянкиным, во все это можно было бы поверить, если бы не одно маленькое «но». По мнению психологов, у него крайне неустойчивая психика, он обладает скрытой агрессией и все еще склонен к девиантному поведению. То, что здесь он никого еще не убил и не покалечил, ничего не значило. Вертянкин по-прежнему опасен для общества, и никто его никогда отсюда не выпустит. Он обречен. Это я понимал, потому что подробно о Вертянкине расспросил и инспекторов-контролеров, и штатного психолога.

Прежде чем я приведу рассказ заключенного о его житье-бытье на спецучастке, хотелось бы остановиться на своих впечатлениях от его образа. Зная историю жизни этого человека, я воочию увидел, как калечит место отбывания заключения для осужденных пожизненно. А ведь эта колония, как мне рассказали, не самая строгая и суровая. По сравнению с некоторыми тут просто пионерлагерь. Что же происходит с заключенными в тех колониях!..

Вот он сидит передо мной, то стискивая, то расправляя на колене свою форменную черную кепку. Нога закинута на ногу, носок ботинка мерно и старательно покачивается. Это не привычка, это способ показать, продемонстрировать мне, что он уверен в себе, в своем будущем, что для него все это уже позади. Плохой физиономист, наверное, сказал бы, что это очень сильный человек. Он не сломался, не опустился, не свихнулся. Он выжил и легко адаптируется к прежней вольной жизни за стенами колонии.