Чтение онлайн

– Кувахара!

Я вздрогнул. Кто-то окликнул меня? В тот день несколько раз слова звучали лишь в моем мозгу.

– Кувахара! Эй, подойди к окну! На этот раз никакой ошибки. Несомненно, мои друзья тревожились за меня. Может, они принесли немного еды? Вцепившись в решетку, я выглянул наружу.

– Кто это?

– С тобой все в порядке? – услышал я и разволновался. – Дай мне посмотреть на твое лицо. Все в порядке?

Прижав свою распухшую физиономию к решетке, я прошептал:

– Накамура? Я здесь. Кто это?

– Это я! – прорычал дьявольский голос, и что-то щелкнуло, опалив мое лицо, как горящий факел.

Вскрикнув, я отпрянул назад, закрыв руками ушибленное место. Под окном со своим хлыстом присел Богомол. Пока я корчился на полу, он прошипел:

– Зачем так злиться, ублюдок? Я просто проверил, в порядке ли твое лицо.

Хлыст прошелся от моего рта по носу и одному глазу. Из него обильно потекли слезы. Глаз ничего не видел. Через некоторое время я подполз к одеялу, завернулся в него и несколько часов гладил ушибленное место. Каждый раз, когда я останавливался, оно начинало болеть и гореть огнем. Примерно от четырех до семи утра я время от времени терял ощущение боли. Должно быть, сон одолевал меня, но он не приносил мне успокоения – лишь редкие черные провалы.

Наконец свет в окне превратился из серого в голубой. Я встал и начал ходить взад-вперед. Вдалеке на взлетно-посадочной полосе заревели моторы – замечательный звук! Внезапно меня охватил ужас. Если я надолго останусь на гауптвахте, мои шансы на попадание в школу летчиков-истребителей станут ничтожными. Эта мысль потрясла меня, но в тот момент, когда моя голова начала кружиться, дверь камеры открылась.

Это был мой друг Богомол.

– Иди сюда! – приказал он. – Кругом!

Так… очередное избиение. Хорошо, что прежде я испытал это уже много раз. Я мрачно сказал себе, что, по крайней мере, оно внесет хоть какую-то свежесть в монотонность заключения на гауптвахте. Но даже после ночной выходки действия сержанта оказались сейчас для меня неожиданностью.

Первый удар заставил меня упасть на руки и колени. Второй повалил плашмя на пол. Богомол использовал мокрый хлыст диаметром дюйма полтора.

Снова и снова в течение того дня обработка повторялась. Один удар обычно сбивал с ног, и, если сознание не покидало меня сразу, я, так или иначе, терял его от боли. Снова, снова и снова… ожидание от одного избиения до другого, дрожь и стенания, проклятия, мольбы Богу, который забыл обо мне. Когда охранник открыл дверь, чтобы отвести меня в уборную, я задушил в себе крик, а когда принесли ужин, я сжался в углу. После ухода охранника я долго трясся и грыз свои пальцы. Обработка хлыстом проводилась каждые два часа.

Третий день постепенно сменился четвертым. Рано утром рациональное мышление вернулось ко мне. Я начал задаваться вопросом, как Богомол отреагирует, если мы вдруг поменяемся ролями? Можно ли было заставить его корчиться, унижаться, молить о пощаде? Восхитительная мысль! Но я сомневался, что это можно будет сделать. Как заставить сержанта молить о пощаде?

На мгновение я вспомнил нашу тренировку на выживание в горах за пределами базы Хиро. Богомол не давал нам спать почти четыре дня, и больше двух дней мы оставались без пищи. Я вспомнил картину: мрачные новички, окружившие Богомола с заряженными пистолетами. И этот человек не проявил вообще никаких эмоций. На его лице не отразилось даже следа беспокойства. Сержант просто посмотрел на них и заметил:

– Зачем все это? Вы только наживете себе неприятностей.

Когда ребята дрогнули и отступили, он как бы невзначай добавил:

– Ведь вы учились есть и спать с самого своего рождения. Теперь вы должны научиться обходиться без еды и сна.

И это был тот самый человек, которого я оскорбил. Богомол не только ненавидел меня, но и, как я смутно чувствовал, считал себя обязанным отплатить мне за все. Конечно, он был садистом, но мое наказание было бы жестоким в любом случае. Долг японца – отплатить за оскорбление. Впрочем, и за добро тоже.

В конце концов мои мысли снова вернулись к школе истребителей. Она все еще имела для меня огромное значение, теперь даже больше, чем когда-либо. Я не сразу вспомнил, сколько прошло дней. Возможно, я все еще мог попасть в нее. Возможно. Это было единственная вещь, которая была важна для меня. Я даже о родном доме не думал.

Затем вспышка оптимизма ушла. Открылась дверь. Теперь мне было наплевать, что меня ожидало.

– Убей меня, – хрипло заорал я. – Убей меня! Закончи свое дело!

Сержант медленно приблизился:

– Вставай, Кувахара.

– Нет! – прокричал я в ответ. – Нет! Нет! Нет!

– Вставай!

Я стал проклинать его:

– Контикусё! Бакаяро! Гаки! [6]

Он подошел совсем близко, держа хлыст наготове.

– Хорошо, если хочешь на полу…

Я бросился вперед и пнул Богомола в голень. Сержант обругал меня всеми грязными словами, какие смог вспомнить, а знал он их больше, чем я. Но снова мне удалось поколебать его ледяное спокойствие, и именно за это он ненавидел меня больше всего. Я попробовал откатиться подальше. Хлыст со свистом разрубил воздух. Снова черное забвение, и я погрузился в него.

Приблизительно часа через два дверь открылась снова. Я с отсутствующим видом посмотрел на Богомола.

– Вставай!

– Нет, – только и смог прокаркать я.

Рука поднялась. Да, так оно и случилось – снова черная дыра. Замечательная, благословенная большая черная дыра!

Наступил полдень, а я все лежал и размышлял о черной дыре. Там было неплохо, но она могла задержать меня совсем не надолго. Я всегда выныривал на поверхность. Иногда свет усиливался, и тогда я нырял в глубину, но оставался там с каждым разом все меньше и меньше. Черная дыра и темный угол камеры были связаны между собой. Почему мне всегда нужно было возвращаться? Почему я не мог остаться внизу? Почему? Почему? Потом я нашел ответ. Я мог остаться там навсегда! Меня наполняло ощущение победы. Потом я начал ходить по камере. Мои раны ныли, это уже не имело значения. Я кое-что искал. У меня под рукой была одна лишь металлическая миска из-под риса. Возможно, ее можно было как-то согнуть, а затем заострить об пол.

Зажав миску, я стал бить по ней каблуком. В небе гудели моторы самолетов. Эти звуки теперь были слышны постоянно. Я посмотрел на зарешеченное окно и увидел стрекозу. Я медленно поднялся и направился к пятну света. Когда насекомое танцевало в лучах солнца, его крылья издавали странное жужжание. Край окна находился примерно на высоте плеч. Глубина проема до решетки составляла около шести дюймов.

Вдруг я понял, что это очень просто. Очень удобный край окна! Многие проходили этот путь до меня. Скамья, стол, ступенька лестницы или подоконник – это не имело значения. Я сжал голову руками. Да, это будет превосходная работа. Просто высунуть язык, зажать его между зубами, обхватить голову руками… И потом! Я ударюсь изо всех сил подбородком о край окна. Язык окажется откушенным, и я истеку кровью до смерти. Да, уже не один человек умер в Хиро таким образом.

Я все еще сжимал голову руками и сейчас отпустил ее, чтобы посмотреть, обо что ударится мой подбородок. Времени совершать неудачную попытку не было. Высунув язык, я осторожно пожевал его. Было страшно, но не настолько, как мне казалось раньше. Я вдруг даже почувствовал какой-то интерес. Все это напоминало медленное горение.

Стрекоза вернулась и теперь летала совсем рядом с окном. О чем нам там рассказывали в школе? О том, что, находясь в неволе без пищи, стрекоза в конце концов начинает отъедать себе хвост и не останавливается, пока не сожрет половину своего тела. Конечно, я не мог сравниться с ней, откусив всего лишь свой маленький язык.