Чтение онлайн

Огромные миндальные глаза. Я никогда не замечал, что эти глаза могут так смотреть. Словно зачарованный, я не мог отвести взгляда от дрожащего голубого тельца… от прозрачных ажурных крылышек. Почему у стрекоз четыре крыла, а не два? Я протянул насекомому палец. Стрекоза отпрянула в сторону, немного повисела в воздухе и улетела.

Я долго смотрел в одну точку, затем взглянул на свои руки, сжал и разжал пальцы. У мамы были точно такие же руки. Она всегда говорила об этом сходстве. Ногти имели точно такую же форму полумесяца, как у нее. Я медленно поднял руки и нащупал свои волосы. Они были грязными, жирными от пота. Но они были моими. Это самое главное. Они были моими волосами. Я прижал ладонь ко лбу и провел пальцами по носу и губам. Они тоже были моими. Гул моторов самолетов стал еще громче.

Я подожду еще немного. Да, я убью себя, но сначала немного подожду.

Я медленно сел и заплакал.

На четвертый день вечером меня выпустили с гауптвахты и заставили целую неделю дежурить в уборной. За эту неделю я обнаружил, что, если тихонько стонать, можно здорово справляться с болью. Работы было немного, но я носился, не обращая внимания на хромоту, мыл полы, чистилтуалет, страдая больше, чем когда-либо, – даже если сравнивать с базовой подготовкой. Богомол избил меня пятнадцать или шестнадцать раз. Я даже точно не помнил.

Это была очень важная неделя. Если бы я сдался боли, меня отправили бы в лазарет, и тогда у меня уже не осталось бы шансов попасть в школу истребителей. Тренировочные полеты проходили очень быстро. По окончании второй стадии подготовки все мы должны были быть распределены согласно своим способностям: истребитель, бомбардировщик, связь или школа авиамехаников. Естественно, большинство из нас мечтало о первой специальности. Для меня же это был буквально вопрос жизни и смерти. После всех этих испытаний болью, борьбы, душевных страданий оказаться в школе механиков или связистов! Одна эта мысль была для меня невыносимой.

Если бы не мои друзья, меня наверняка отправили бы в лазарет. Каждый вечер Накамура, Ямамото и Ока натирали меня маслом и массировали. Несколько раз они помогли мне почистить уборную. Это были искренние проявления дружбы и верности. Я стал кем-то вроде героя 4-й эскадрильи. Два раза ко мне приходил Тацуно. Его дела шли хорошо, и он вскоре приступал к тренировочным полетам на настоящем самолете.

Кое-как я протянул эту неделю. Спустя одиннадцать дней после той памятной погони я снова поднялся в воздух. За это время многие ребята заметно повысили свой уровень, но я все равно числился среди лучших летчиков. Довольно странно, но Богомол больше не заставлял нас играть в игры с полетами за ведущей машиной. Конечно, мы уже научились очень многому, чтобы пускаться в такие детские гонки.

Каждый день я с воодушевлением смотрел в небо. Я был рожден летать и знал это. Этот птичий инстинкт я так сильно почувствовал на горе Икома. Попытки унизить Богомола больше не предпринимались. Конец был слишком близок. К тому же наказания стали применяться реже и уже не были такими жестокими. Даже наш сержант иногда уставал.

Окончание летной школы приближалось, и я волновался все сильнее и сильнее. Да, я был среди лучших летчиков эскадрильи, но совершил несколько ошибок. И все-таки… Сомнения и страх постоянно мучили меня. Никто точно не знал, сколько курсантов отберут в школу истребителей. Ходили разные слухи. Кто-то говорил, что возьмут только двух или трех человек. Другие утверждали, что около двадцати.

Вдобавок к этим сомнениям меня еще мучила мысль о том, что я мог не попасть в число летчиков-истребителей из-за своего конфликта с Богомолом. Хотя сержант внешне больше никак не проявлял ненависти ко мне. Наоборот, он, казалось, испытывал ко мне живой интерес. Но разве я не был одним из тех немногих, кто так хорошо умел летать вслед за искусным инструктором? Внутри меня постоянно боролись оптимизм и пессимизм. Когда до решающего дня осталась всего неделя, волнение стало таким сильным, что я едва не сошел с ума. Если меня поджидает неудача… Да, выход был очевиден. Только самоубийство станет единственным способом обрести покой.

Некоторые ребята, возможно, переживали не так сильно, но во всей 4-й эскадрилье все равно царило напряжение. Близкие друзья смотрели друг на друга как волки. При малейшем поводе возникали драки. Ока и Ямамото дважды чуть небросились в рукопашную, а я едва сдерживался, чтобы не кинуться с кулаками на Танаку, когда тот находился рядом. Всегда с усмешечкой и своими глупыми комментариями.

И все же мы как-то справились с напряжением последних дней. Обучение было окончено, и распределение произошло. В один из осенних дней я пробрался сквозь группу курсантов. Они собрались у доски, на которой вывешивались приказы. Вокруг слышались громкие разговоры и восклицания. Прочитав приказ, многие молча разворачивались и уходили. Лишь немногие проявили какие-то эмоции, но по их понурой походке, по опущенным плечам было видно, что они подавлены.

Я пробрался вперед и встал на цыпочки, пытаясь прочитать приказ. Передо мной все время маячили чьи-то головы и спины.

– Школа бомбардировщиков! – воскликнул кто-то, найдя в списках свое имя. – Не так плохо. Я боялся, что меня запишут в авиамеханики!

Один за другим курсанты читали свои имена и назначения, а затем уходили по одному или группами. Кто-то возбужденно болтал, кто-то хмуро молчал.

– Эй, Кувахара! – крикнул мне Ока. – Меня приняли!

Когда приятель направился ко мне, кто-то загородил ему дорогу. Ока бесцеремонно оттолкнул его в сторону:

– Эй, Кувахара… Ясуо, меня приняли!

– Отлично! – великодушно ответил я, но мои нервы готовы были лопнуть от напряжения.

– Я искал твое имя, – сказал приятель, – но они не дали мне времени… толкаются, как стадо баранов. Сакамото там ближе всех. Быстрее попроси его найти твое имя. Сакамото! Куда там Кувахару записали?

– Наверное, в связь, как меня, – ответил курсант.

– Что? – Я едва не задохнулся. Никогда, даже на гауптвахте меня не охватывал такой холод. Чуть не подавившись, я бросился вперед и уткнулся в чью-то спину.

– Да спокойно ты, Кувахара, тебя записали в истребители. И не надо из-за этого всех валить на землю. – Это был Танака. Впервые усмешка сползла с его лица. Он повернулся и зашагал прочь.

Откуда он узнал, что меня взяли в школу истребителей? Ведь Сакамото сказал… Наконец, я оказался прямо перед доской с приказами и стал лихорадочно искать свое имя в списке. Где же я? Сначала я никак не мог найти собственную фамилию! Да где же она? Ах, вот: «Кувахара… Школа истребителей»! Я повернулся, чтобы уйти, но тут же снова посмотрел на доску, чтобы удостовериться, не обманули ли меня глаза. Да, да, Сакамото ошибся.

– Ока! – Я поднял вверх большой палец.

Рядом с ним стоял Ямамото, и оба просто сияли. Эти два приятеля были просто неугомонными.

– Ямамото, ты тоже! – засмеялся я.

Он кивнул, и мы бросились обнимать друг друга, как родные братья.

– А что с Накамурой? – вдруг испугался я.

– Он с нами, – ответил Ямамото. – Я видел его имя.

– А где же он сам-то? – удивился Ока.

Через несколько секунд мы уже хлопали Накамуру по плечам и толкали сквозь толпу курсантов к доске. Он вытянул шею. Глаза его возбужденно блестели.