Чтение онлайн

Квачи с расслабленной неторопливостью поднялся навстречу красавице и припал к ручке.

— Шарме да вотр конесанс... Пренс Квашантирадзе... Силь ву пле, мадам... Гарсон!.. Буле ву шуазир...— Квачи с Седраком наперебой надруга­лись над изящным французским.

***

...Зажмурившись, "пренс" Квачантирадзе плывет в волнах сладостного дурмана; на мгновение перед его взором мелькнула преданная Ребекка, взгля­нула печальными голубыми глазами и печально улыбнулась, но туманное виде­ние тут же растаяло, его поглотили горящие глаза парижской примы, от которых все жарче занималось угасшее сердце Квачи...

И Квачи последовал за теми глазами, ринулся закусив удила.

На рассвете, когда мадам Ляпош закончила свой третий "номер", в зал вошел высоченный француз.

Мадам Ляпош попрощалась с Квачи:

— А дмен, мон ша!

Квачи возмутился:

— Что? Уступить тебя ему?! Ни за что!

— Иль э мон мари, мон ша!

Остался Квачи несолоно хлебавши. Он не мог примириться с наличием мужа у такой женщины и не мог забыть ее.

Домой вернулся злой, недовольный собой и лег спать.

Прислуга разбудила его к обеду. В столовой была только Вера. Остальные ушли в гости.

Квачи воспользовался обстановкой и вынес к столу бутылку шартреза, припрятанную для друзей. Разлили по бокалам, выпили, повторили. Вера, осушив свой бокальчик, ставила его на стол:

— Ох, хватит, больше не буду, не то опьянею...

А Квачи снова наполнял и приговаривал:

— Это последний, больше я и сам не налью...

Вера выпивала и повторяла:

— Ой, хватит, хватит, это был последний...

"Последний" бокал был выпит, когда опустела бутылка. Вино растеклось по жилам, заблестело в глазах. Егоза Вера раскраснелась, язык у нее запле­тался, девчонка несла невесть что:

— Ты мой Наполеон... И мой Аполлон тоже ты...

— А ты моя Вера. Моя маленькая Вера! — отвечал Квачи. Затем подсел к ней и обнял за талию.

— Ты красивый, но какой-то... какой-то дикий... Погоди, разве можно так сразу!.. Так что я говорила? Что люблю тебя, но боюсь... У-у, боюсь!..

— Почему, моя девочка?

— Не знаю... Боюсь... — и испуганная юница прятала на груди у Квачи свое испуганное лицо и сердце.

— Чем я тебя так напугал?.. Не бойся! Я не разбойник и не кусаюсь... Перейдем-ка вот на этот диван... И приступим...

Перешли и приступили. Квачи и впрямь не кусался, но в его железных руках нежное пухлое тело и тонкие косточки хрустели, стонали, извивались. Затем ужас блаженства бросился в затуманенную девичью голову, обежал ее всю и схлынул к ногам.

***

Прошло две недели.

Квачи дни и ночи проводил в погоне за мадам Ляпош; от такого рвения таял его карман и худел он сам. Страсть к черноволосой француженке неудачливый любовник утолял с маленькой светловолосой Верой.

Однажды друзья решили поговорить с ним, обступили и начали.

Главный "мыслитель" товарищества Лади Чикинджиладзе лениво погло­щал четвертую гроздь винограда:

— Я понимаю твое упрямство. Еще бы — не понять! Но и меру знать надо. Послушайся друзей, Квачи, ведь мы желаем тебе только добра.

Чикинджиладзе поддержал Чипи Чипуртанидзе, заслуживший в земляче­стве прозвища "разведчик" и "глаза Квачи". Чипуртанидзе по обыкновению горячился и сыпал скороговоркой:

— У меня все записано, — тараторил он. — Полный реестр. За эти две недели ты потратил в шантане 723 рубля, на цветы 88 рублей, на извозчика — 145 рублей и на разные подарки — 1242 рубля, итого 2198 рублей. Слыханное ли дело — такие расходы?!

— Слыханное ли дело?! — подхватили остальные.

— Как ты подсчитал мои расходы? — мрачно спросил Квачи.

— За то меня и кличут "твоими глазами", что я все знаю и вижу. Лучше скажи, что ты вытворяешь? Совсем свихнулся из-за этой шансонетки? Да если об этом узнает Силибистро, он не поверит!

— Вот так новость, книа-аз! Как же та-ак? — искренне удивлялся Хавлабрян. — Или ты не мужчина?! Кто же не любит женщин? Я вот тоже люблю, и не только женщин, но мужчин тоже. Чего регочете, дураки! Почему бы и нет: и те, и те христиане. На женщину больше рубля человек не должен тратить. Если красавица из красавиц — от силы трешник. Деньги на баб переводить?! Нет уж, извините! Хоть бы у Чхубишвили поучился: когда у него в карманах не звенит, идет на Дерибасовскую или Ришелье — и любуется. Они там косяком ходят, и одна краше другой. Пристройся и иди следом, как волк за овечьим курдюком. Как наглядишься, меня кликни, закрой глаза и следуй за мной. Дороже треш­ника не обойдется... Вах, чего ржете, козлы?..

— Эй, возьмись за ум, Квачи!.. Кому подарил кольцо за тысячу рублей? Кому нанял карету? За что выкладываешь каждый вечер по двести рублей на ужин?! Днем и ночью возле нее торчишь — ради чего? Хорошему куску место в миске, а не на полу: там его кошка подчистит. О нас бы вспомнил: вот мы все здесь перед тобой — что ты нам скажешь? — грубовато и прямо бросил ему в лицо Габо Чхубишвили.

Организатор же этого небольшого бунта — Бесо Шикия — помалкивал, уткнувшись в газету.

Квачи было стыдно. Он потел, пыхтел и оправдывался. В конце концов он дал друзьям слово, что отстанет от мадам Ляпош.

Но в тот же вечер опять послал ей цветы и сласти, а за полночь заявился в шантан и до утра горел ярким пламенем.

Нашла коса на камень. Брызнули искры. Коса иззубрилась, а камню хоть бы что!..

Квачи Квачантирадзе был сыном Силибистро из Самтредии, а мадам Ляпош — дочерью Парижа, вскормленная молоком Монмартра, к тому же рядом с ней всегда бельвильский апаш, которого одни звали альфонсом, а другие "котом", и только мадам Ляпош представляла всем как своего мужа.

— Мон мари вьен... Мон мари эт иси... Иль э ля... Мон мари се паш, — испуганно хлопая ресничками, со страхом и трепетом твердила парижская примадонна.

Терпение Квачи иссякло. Он, набычившись, рвался к цели; жаждал, домо­гался и настаивал на расплате за понесенные расходы.

В последние дни мадам Ляпош то не оказывалось дома, то ревнивый "мари" "приковывал ее цепями". Когда же оба эти препятствия отпали, на пути у Квачи встал ротмистр барон Фондершлипен-Гогенштауфен — воздвигся перед ним как скала. Восьмипудовый верзила с огромными усищами упер руки в бока, выкатил глаза и грозно пробасил:

— Мадам Ляпош приняла в эту ночь мое приглашение... Что? И завтра. И послезавтра, и через два дня!.. Что? Покамест я не сержусь, но уж если вы меня рассердите, вам не позавидуют даже ваши враги. Что? Так-то лучше...