Канатоходец: Воспоминания
Шрифт:
В бараке первый день обживаемся. Приходит помощник начальника лагеря. Одет в настоящую (меховую) полярную одежду. Рассказывает нам нервно и напряженно об ужасах контрреволюции, всматриваясь в наши лица с недоумением — где же здесь эти злостные «враги народа»? Сказка что-то не сходится с былью. Тогда тема меняется и начинается разъяснение режима. На этом заканчивается воспитательная работа в исправительно-трудовом лагере.
Да, мы поняли, что режим резко ужесточается, что нам придется существовать в полной изоляции от мира. Но вот что удивительно: сквозь эту изоляцию каким-то таинственным способом просачивались отдельные сведения. Они были столь зловещи, что проникали сквозь любые преграды. Они и назывались примечательно — «радиопарашей». Мы узнали, что Особое Совещание теперь уже дает не 5, а 10 лет, что на допросах стали избивать, что расстрелы множатся. Было ясно, что происходящее носит отнюдь не эпизодический характер. Над страной распростерла свои крылья демоническая власть, рассчитанная на долгие годы. Так начинался 1938 год.
На другой день после приезда мы были уже на лесоповале. Эта работа считалась легкой — для начинающих. И все же мне, молодому и физически достаточно крепкому, она поначалу показалась непосильной [142] . Двенадцать часов непрестанной физической нагрузки без должной сноровки, на крепком колымском морозе и при скудном питании. Норму не выполняю. А в следующем месяце надо будет работать уже в забое, со штрафным пайком — 400 граммов хлеба в сутки и почти никакого приварка.
142
И это несмотря на то, что магаданская интермедия помогла мне окрепнуть после тюремной расслабленности. А каково было тем, кто был много старше меня по возрасту и кто попал сюда сразу после тюремного многомесячного бездействия!
Забой. В зимнее время это вскрытие «торфов» — пустой наносной породы, под которой находится золотоносный слой [143] , разрабатываемый уже летом.
Техника уборки торфов проста. Вручную — ломами пробивают шурфы; в них закладывается взрывчатка, разрушающая при взрыве плотные слои породы.
Взрывные работы выглядят сказочно. Ранним, еще темным утром нас ведут к забою. Там, вдалеке от нас, как гномы, суетятся взрывальщики с красными фонарями. Сигнал — все разбегаются. И тучи земной пыли и глыб в огненном смерче поднимаются в воздух.
143
Золотоносный слой также наносного происхождения — продукт разрушения гор с золотоносными жилами.
Теперь породу нужно вручную погрузить в большие короба, поставленные на полозья, и оттащить к подъемнику, убирающему породу из забоя.
Работа тяжелая, требующая сноровки и, конечно, хорошего питания. А у меня штрафной паек. Опять не выполняю нормы. В наказание за это я должен отрабатывать лишние часы сверх 12-часовой нормы. Это истощает последние силы. На следующий месяц опять обеспечен штрафной паек. И так не только у меня, но и у большинства из вновь прибывших — ни у кого из них ведь нет еще нужной сноровки. Вокруг умирают: цинга, кишечные расстройства на почве авитаминоза, воспаление легких…
Начинаю понимать, что и моя очередь приближается. Что-то надо делать. Что-то решительное. Но что?!
Иду напролом — отказываюсь выходить на работу. Направляют в карцер. Это маленькая избушка с небольшими нарами. Многие спят прямо на обледенелом полу. Я получаю право быть на нарах, потому что блатарям рассказываю «романы». Да, вспоминаю все, что могу, из классики. Усиливаю приключенческие моменты и сентиментальность.
Выходить на работу продолжаю отказываться. За это полагается избиение, но явно видно, что самим конвойным не по себе. А блатари предупреждают — сказал «НЕТ», значит, держись до конца, иначе убьем [144] .
144
Держать свое слово до конца — это основное требование воровского мира. И конвойные понимают, что применять здесь силу бесполезно — костьми ляжет, но не откажется от сказанного. А карцер — это уже мир блатных. Там надо жить по их законам.
Что же дальше делать? Паек штрафной, место на нарах оплачено рассказами… Чувствую, что сил для жизни остается еще на два-три дня. Надо что-то делать. Но что? Что?!
Утром объявляю голодовку. Это вызов всей системе. За это полагался расстрел. Ну что же — пусть рассудит нас брошенный вызов.
В карцере все замолкают. Ждут — что же будет?
Мне приносят лист бумаги и карандаш — пиши мотивы голодовки.
Я взял и написал все, что знал о лагере, о бессмысленности массовых смертей. Через полчаса вызывают:
— Бери свои рукавицы и хлеб и убирайся отсюда
к…
— Я работать не буду.
— Убирайся, тебе говорят, пока цел, к…
Я убрался, взял штрафную пайку хлеба и пошел к лагерному старосте. Он посмотрел на меня смущенно, выписал еще пайку хлеба, теперь уже не штрафную, и карточку пропитания высокой категории. Я ему про отказ от работы, а он на меня:
— Какого тут черта работа… иди в барак.
Прихожу. В бараке тепло, чисто, заправлены кровати. Кроме дневального, никого нет. Спрашиваю его, что все это значит.
— Не знаю. Больных, наверное, ждем.
И действительно, через несколько дней приводят, а частично и приносят всех «доходяг», не успевших помереть.
Медицинская комиссия. Когда я разделся, врач даже не стал осматривать меня: «Одевайся, иди».
Я испугался, когда увидел себя: не тело — скелет.
Для нас устроили двухмесячный больничный режим с существенно улучшенным антицинготным питанием. Представьте себе: отдых в концлагере!
Произошло же вот что: утром в день объявления моей голодовки в лагерь приехал следователь с целью выяснить, куда подевались заключенные. Весна — нужно готовить к промывке золото, а лагерь обезлюдел.
Начальник лагеря докладывает следователю: «Контрреволюционная сволочь. Не хотят работать…»
И показывает мое заявление о голодовке. Следователь сверху пишет резолюцию: «Арестовать начальника лагеря по представленным материалам». Его, как мне говорили, расстреляли. Через некоторое время был расстрелян и Гаранин — один из высших общелагерных начальников Колымы. Расстрелян как японский шпион — это нелепая формулировка, чтобы концы в воду.
Да, лагеря имели двойную цель: с одной стороны, производить то, что крайне нужно было для страны, с другой — уничтожать и истреблять [145] тех, кто это производит. Это балансирование, видимо, и рассматривалось как внедрение гегелевской диалектики в жизнь.
145
Вот один из трагических эпизодов. Как-то зимой приходит новый, особый этап. Все они пожилые люди. Все хорошо одеты в теплую зимнюю гражданскую одежду (бобровые шапки, каракулевые воротники, вместо валенок — боты). Для них особый, закрытый барак (наши бараки не запирались). Вокруг них особое кольцо охраны— ни подойти, ни поговорить, ни помочь. Они оказались совершенно не подготовленными к колымской обстановке. Было что-то жалкое, трагически нелепое в их фигурах, согнувшихся над неподвижными лопатами, воткнутыми в снег. Они умерли быстро — все, один за другим.
«Радиопараша» сообщила, что это были важные (в прошлом) люди: теоретики марксизма. Невольно вспоминаешь, как яростно они защищали свои позиции еще в 20-е годы. Их предупреждали, с ними спорили представители других течений революционной мысли. И вот жалкая расправа над ними их же учеников. И до сих пор мне непонятно, зачем нужно было выбрать такой долгий и мучительный путь к смертной казни. Чтобы благовидно отчитаться перед потомками: не были расстреляны, а умерли своей смертью? Так должен будет воспринять это историк в будущем?
Но вот лечебное время завершилось. Силы вернулись. Я снова в забое. Но теперь уже летний сезон. Ходим по золотоносной земле. Ее надо разбивать кайлом, грузить в тачки и отвозить их к подъемнику. Там, наверху, бутара — длинное, большое корыто. В бутару подается мощный поток воды. В нее ссыпается золотоносный грунт. Бутарщики специальными гребками разрыхляют грунт, и тогда освободившиеся от земли золотые частицы (в силу высокого удельного веса) опускаются под грохота — стальные плиты с просверленными дырами. Золото падает под грохота на постеленные внизу грубые суконные подстилки.
Чудесные солнечные дни. Жара. Напряженная тяжелая работа. Везти нагруженную расшатанную тачку по узенькому дощатому настилу непросто. Остановиться нельзя, потому что сзади другие. Иные с разгона — бегом. Нормы высокие. И опять стопроцентное выполнение не дает пайка, достаточного для восстановления сил.
И опять с забойной работой не справляюсь — не могу высоко превзойти норму. Снова угроза штрафного пайка и превращения в доходягу.
Но мне повезло — я нашел себе место на бутаре. Это тоже тяжелая работа, тоже нужна сноровка, а главное— чувство ответственности. Большой сброс золота в отвал может повести к расстрелу и большой неприятности для начальства.