Чтение онлайн

Но лекции моего учителя Алексея Александровича Солоновича, общение с его женой и помощницей Агнией Онисимовной Солонович, образ Аполлона Андреевича Карелина и переданное ими вдохновение зажгли тот огонь внутри, силой и светом которого озарилась мысль и жизнь. Все, что я обдумал, написал, сделал, совершил, может быть посвящено им, генерировавшим творчество и передавшим «мужество быть».

Барт К. Христианин в обществе. Путь, 1992, № 1, с. 180–210.

Белый А.А. Блок. В кн.: Белый А. Избранная проза. М.: Советская Россия, 1988, с. 280–296.

Данте. Божественная комедия. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1961,782 с. (перевод М. Лозинского).

Жемчужникова M. Н. Воспоминания о Московском антропософском обществе (1917–1923). Минувшее, вып. 6., М., 1992.

Зеньковский В.В. История русской философии. Т. I. и II. Paris: Ymca-Press, 1989, 469 и 477 с.

Канев С. Н. Октябрьская революция и крах анархизма. М.: Мысль, 1974, 416 с. (приложение— 14 таблиц).

Налимов В.В. Спонтанность сознания. Вероятностная теория смыслов и смысловая архитектоника личности. М.: Прометей. 1989, 287 с.

Никитин A.Л. Рыцари Ордена Света. ГПУ против анархистов. Родина, 1991(a), № 11–12, с. 118–122.

Никитин А.Л. Заключительный этап развития анархической мысли в России. Вопросы философии, 1991(6), № 8, с.89—101.

Никитин А.Л. Тамплиеры в Москве. Наука и религия, 1992, № 4–5, с.8—10, № 6–7, с.23–27, № 8, с.26–33, № 9, с.20–23, № 10, с.16–18, № 11, с. 56–60, № 12, с.10–16; 1993, № 1, с.44–48, № 2, с.13–15, № 3, с.21–25, № 4, с.42–44, № 5, с.54–60, № 6, с.23–25.

Николаев Ю. В поисках за Божеством. Очерки из истории гностицизма. СПб.: Новое время, 1913, 526с.

Свенцицкая И.С., Трофимова M.К. Апокрифы древних христиан. Исследование, тексты, комментарии. М.: Мысль, 1989, 336 с.

Чулков Г. О мистическом анархизме. Letchworth (England): Prideaux Press, 1971, 55 с. (Первое русское изд.: СПб., изд. Факулы, 1906).

Avrich P. The Russian Anarchists. New York: Norton, 1978. 333 p.

Baigent M., Leigh R. and Lincoln H. The Holy Blood and the Holy Grail. L.: Gorgi Books, 1989, 528 p.

Jonas H. The Gnostic Religion. The Message of the Alien God and the Beginnings of Christianity. Boston: Baecon Press, 1958, 302 p.

Jung E. and von Franz M.-L. The Grail Legend. Boston, Sigo Press, 1986, 452 p.

Koslowski P. (сост.) Gnosis und Mystik in der Geschichte der Philosophie. Zurich and Munchen: Artemis Verlag, 1988, 407 S.

Nalimov V. V. Realms of the Unconscious: The Enchanted Frontier. Philadelphia, Pa: ISI Press, 1982, 320 p.

Quispel G. (ред.). Gnosis De Derde component van de Europese cultuurtraditie. Utrecht, Hes, 1988, 280 p.

Robinson J. M. (ed.). The Nag Hammadi Library in English. San Francisco and Row, 1981, 493 p.

Rudolph K. Die Gnosis. Wesen und Geschichte einer spatantiken Religion. Leipzig: Koehler Amelang, 1977, 436 S.

Как бы странно это ни звучало, но нужно признать, что в те годы в советской репрессивной системе не было следствия.

В Советском энциклопедическом словаре (1987 г.) дается такое определение термину следствие:

Следствие , в уголовном процессе — собирание и проверка доказательств по уголовному делу. Различаются следствие предварительное и судебное (1223 с.).

Предварительного следствия не было потому, что следователь не был озабочен сбором и проверкой доказательств. Ему нужно было только добиться признания от обвиняемого. Для достижения этого следователь имел право обращаться к принуждению [231] , запугивая подследственного, а в период разгара репрессий даже допускались физические формы принуждения (избиение, многосуточный непрерывный допрос и пр.). Эти насильственные методы допроса были официально введены уже после окончания нашего дела. Признание обвиняемого было достаточным для его осуждения, а также и для осуждения тех, кого он связал с собой. Следователь старался добиться как можно более серьезных признаний с тем, чтобы выстроить возможно более зловещую картину.

Итак, шло не предварительное следствие как расследование, а борьба следователя с обвиняемым. Следователю нужно было во что бы то ни стало получить хоть какое-нибудь признание. Минимальное требование — признание в антисоветском разговоре, хотя бы в одном. Пусть это будет не более чем рассказ политического анекдота — этого достаточно для осуждения. Серьезнее — признание в принадлежности к антисоветской организации или контрреволюционной группе. Но это все мелкий улов. Следователю всегда хотелось получить признание в подготовке к террору или хотя бы в шпионаже. А еще лучше, если «раскрывались» оба эти злодеяния. Тогда следователь становился героем-победителем, что и оценивалось соответствующим образом.

Следствия судебного также не было. В большинстве случаев срок наказания определялся заочно — Особым совещанием. В моем случае даже не было предъявлено обвинение, которое должно было быть сформулировано и подписано прокурором. (Прокурора я ни разу не видел — может быть, он и не принимал участия в этой псевдосудебной процедуре.) А Суд — если кто-либо и удостаивался чести проходить через него — носил явно фарсовый характер. Военный трибунал, по которому проходила часть моих содельцев, длился считанные минуты — без участия свидетелей, без защитников. Отказ от ранее данных показаний (со стороны части обвиняемых) не принимался во внимание. Высшая мера наказания — расстрел — исполнялась немедленно, в день вынесения приговора.

Апогеем был 1937 год: в этом году, насколько я знаю, не было ни одного случая оправдания обвиняемого. Сам факт ареста был уже осуждением. Судебным органам оставалось только выбирать меру наказания.

Преследование обретало характер демонической фанатичности.

Следствие, переставшее быть юридической процедурой, становилось индустриальной деятельностью. На тюремном конвейере шла массовая обработка сознания человека некими заранее отработанными, стандартными приемами. Протоколы велись с использованием особого допросного жаргона. Все встречи назывались «сборищами», вольные философские разговоры — «антисоветской деятельностью», малейшая критика — «антисоветской пропагандой», всякое содружество людей — «контрреволюционной организацией» или «антисоветской группой». Важны были не факты сами по себе: они обычно ничего особенного собой не представляли. Существенно было другое — их политическое толкование. К этому, как правило, и сводилось признание.