Чтение онлайн

Так проходили занятия. Мы осваивали теорию искусства, овладевали приемами художественной выразительности. Однажды Кандинский дал другое задание: „Нарисуйте на одном листе толстую, а на другом — тонкую линии. Сначала попробуйте красками, а затем — используя только черный и белый цвета. Внимательно оцените при этом свойства линий. Какой звук возникает при изменении формы и цвета изогнутой линии? Это вам задание на следующие несколько часов. До свидания“.

Эти эксперименты не были пустой тратой времени. Занятия у Кандинского длились два часа — очень недолго в сравнении с уроками Альберса. Для упражнений Кандинский сам или вместе с учениками ставил натюрморт из дощечек, брусков, реек, планок и других предметов. Этот натюрморт не надо было срисовывать, Кандинский добивался от нас, чтобы с помощью конструктивных линий и линий напряжения мы передали параметры композиции — „верх-низ“ или „легкий-тяжелый“.

Этот учебный метод требовался ему для подтверждения его теорий. Он использовал их в собственной работе — работе художника. Конкретные упражнения были опытными экспериментами на материале, который создавали ученики, и таким образом он проверял свои аналитические теории на практике.

Апробируя его теоретические выкладки в своих упражнениях, мы всякий раз убеждались в бесконечной объективности его критериев. Например, синий означал для Кандинского холодный. Он учил: „Синий должен восприниматься как холодный“. Кандинский очень много знал — как восточный мудрец. Mы находились под сильным впечатлением от его универсальных познаний в области истории искусства, психологии, истории культуры, антропологии и т. д., они казались нам абсолютом. Нас завораживала и его способность все больше и больше убеждаться в собственных теориях. И даже если мы не одобряли его живопись, не любили, не восхищались ею и не считали образцом для подражания, тем не менее мы знали, что источником его деятельности была глубокая личная убежденность. Кандинский был профессором, он оперировал тезисами и все объяснял с самых разных точек зрения, показывая сущность явления.

Он научил меня основам восприятия живописи, он научил меня буквам, из которых складываются слова. Именно Кандинский был учителем, объяснившим мне, что каждая форма в живописи имеет свое значение. Я не просто научился у него пониманию, какое значение может иметь форма, а под его руководством убедился в этом на практике»{138}.

Кандинский преподавал начинающим параллельно с Альберсом. Лепьен вспоминает точное название форкурса (вводного курса лекций) 1929–1930 годов: «Анализ живописных элементов». Особо преуспевающим ученикам преподавали Клее и Мохой-Надь. Байер руководил печатной мастерской, Брёйер взял на себя руководство столярной мастерской. Учебный план Кандинского за 1928 год дает понять, сколь строгими правилами он руководствовался, составляя обязательную программу обучения для первого семестра в Дессау:

В первые годы преподаватели дружно работали вместе. Между Гропиусом и Кандинским тоже не было разногласий. А если и возникали, что бывало довольно редко, Гропиус душил их на корню, обладая феноменальной способностью уравновешивать противоположные мнения. Ученики же вообще ничего не знали о разногласиях между преподавателями.

Кандинский с Гропиусом были дружны, поэтому мы часто бывали вместе, особенно в то время, когда он был женат на Альме Малер-Верфель. Гропиус легко поддавался влиянию, но влияние Альмы на него казалось мне благотворным. Вне всякого сомнения, она была надежной опорой всем мужчинам, за которыми была замужем. Приведу высказывание Франца Верфеля, которое Альма включила в свои воспоминания: «Она оказывала на меня большое влияние. Находясь рядом, этот плодоносный организм насыщал меня силой»{139}.

Интерес Гропиуса к Баухаусу заметно ослабел — и не только: измененились его взгляды. Вошло в привычку ставить архитектуру выше живописи. Архитекторы и художники начали конфликтовать. Архитектор Таут опубликовал книгу{140}, в которой пространно обличал «картины на стенах». Гропиус счел его соображения правильными и занял его позицию. На художников эта необъяснимая перемена произвела очень неприятное впечатление. Разумеется, Баухаус не был ни художественным институтом, ни академией — это было понятно всем, и никто из известных художников, включая Кандинского, не давал в рамках программы Баухауса уроков живописи. Жан Лепьен пишет: «Баухаус выступал под девизом „строим дом!“. Это была школа архитектуры и окружающей среды, в которой протекает человеческая жизнь. Эта среда включала — вот ирония! — даже цвет, даже картины, в любом случае, даже искусство»{141}.

Сейчас кажется парадоксальным, что Гропиус по собственному почину пригласил в свою Школу таких выдающихся художников. Когда противостояние между художниками и инженерами всерьез обострилось, Кандинский спросил у него: «Зачем вы пригласили работать художников, если вы в принципе против живописи?» Гропиус не знал, как ответить на этот вопрос.

Макс Билль, учившийся в Баухаусе с 1927 года, видит ситуацию иначе: «В сущности, в Баухаусе работали не инженеры, а почти только художники. Зная, как их не хватало, спорадически появлявшиеся инженеры набивали себе цену. Баухаус не был художественной школой, почему и возникло это противостояние художников и инженеров, в которых ученики нуждались. Мы постоянно бунтовали против засилья художников, и это было совершенно естественно. Поскольку нам для преодоления той или иной проблемы необходимо было найти практическое решение, а не научиться рисовать».

Однако Баухаус не разделился на два противоположных и тем более враждующих лагеря. Гропиус не был принципиально против живописи в Баухаусе или искусства как такового. Обращаясь к эпизодам более позднего времени, Билль отмечает: «Удивительным образом Гропиус был дилетантом в области изобразительного искусства. Навестив его пару лет назад в Бостоне, я был удивлен, не обнаружив в его доме ни единого произведения искусства. Лишь пара вещиц на память. Стоит сравнить его дом с квартирой Миса ван дер Роэ в Чикаго, где висят ранние и поздние произведения Кандинского, Клее, работы Швиттерса — настоящее собрание, которое было ему необходимо и над которым он постоянно размышлял. Примечательно, что основная идея Баухауса — интеграция всех искусств — не отвечала личным потребностям Гропиуса».

Как я могу заключить из высказываний Билля, трения, возникшие между преподавателями в Дессау, остались для учеников тайной. Мастер из Баухауса Гунта Штёльцль подтверждает мою правоту: «Какие трения происходили между Гропиусом и Кандинским за кулисами, было ученикам неизвестно. При Гропиусе сор из избы не выносили»{142}.

Поняв, что Гропиус изменил своим убеждениям, Кандинский сделал выводы и дистанцировался от него. Они заметно охладели друг к другу. Пауль Клее тоже отдалился от Гропиуса. В 1928 году он подал увольнительную, переехал в Берлин и открыл там частное архитектурное бюро.

В то же самое время баухаусскую сцену покинули Марсель Брёйер и Герберт Байер. Как и Гропиус, они отправились в Берлин и создали собственные мастерские. Оглядываясь назад, Герберт Байер вспоминал: «Я хотел воплотить наши идеи в жизнь и чувствовал, что преподаватель должен сначала накопить достаточно опыта»{143}.

Преемником Вальтера Гропиуса стал Ханнес Майер, бывший до этого ассистентом Гропиуса. Художники приветствовали его назначение, поскольку он благожелательно относился к изобразительному искусству, что заметно улучшило положение художников в Баухаусе. Но у Майера были свои слабости.

Во-первых, начались бесконечные дискуссии и заседания. Три раза в неделю созывался ученый совет, и Кандинский нередко возвращался за полночь. Он считал крайне важным участвовать в этих заседаниях, чтобы по возможности вносить ясность в те или иные вопросы и находить конструктивные решения проблем. Это было делом утомительным, но он взвалил на себя дополнительную нагрузку, потому что чувствовал свою ответственность за судьбу Баухауса. Коллеги почти всегда прислушивались к его аргументам. Гунта Штёльцль, тоже участвовавшая в заседаниях, пишет: «Кандинский охотно высказывал свое мнение и не принадлежал к тем преподавателям-молчунам, которые стеснялись сказать слово. В учительском коллективе он играл ведущую роль. Обычно то, что он говорил, вызывало одобрение коллег»{144}.