Канон Нового Завета
Шрифт:
С другой стороны, взгляды де Брюйна встретили возражения у Мундле [231] , Лагранжа [232] , Фреде [233] и недавно у Даля [234] . Последний приводит вкратце главные аргументы каждой стороны, а затем предлагает иную интерпретацию:
Наиболее очевидный аргумент в пользу маркионитского происхождения происходит из порядка Павловых посланий церквам, предполагаемый прологами. Равным образом очевидно, что их представленность в церковных библейских рукописях препятствует этой гипотезе. Почти все исследователи не обратили существенного внимания на возможность того, что прологи предполагают издание, очень напоминающее Апостол Маркиона, если не совпадающее с ним [235] .
231
Wilhelm Mundle, «Der Herkunft der “Marcionitischen” Prologe zu den Paulusbriefen», xxiv (1925), pp. 56–77.
232
M.-J. Lagrange, «Les Prologues pretendus marcionites», Revue biblique, xxxv (1926), pp. 161–173.
233
H. J. Frede, Altlateinische Paulus-Handschnften (Freiburg i. В., 1964), pp. 165–178.
234
N. A. Dahl, «The Origin of the Earliest Prologues to the Pauline Letters», The Poetics of Faith; Essays offered to Amos Wilder, ed. Wm. A. Beardslee (Semeia, xii; Missoula, 1978), pp. 233-77.
235
Там же, р. 236. Идеи Даля разработаны в исследовании John J. Clabeaux, «The Pauline Corpus which Marcion Used: The Text of the Letters of Paul in the Early Second Century», Ph.D. diss, Harvard University, 1983.
Несмотря на то что сила и слабость аргументов в споре обращает на себя внимание, они (прологи) заслуживают изучения. В течение веков они были неотъемлемой частью латинского Нового Завета и сохранились в простонародных версиях Библии предреформационной эпохи. Как сопутствующее обстоятельство процесса канонизации Нового Завета, они помогают понять конфликт в раннем христианстве между Павлом и лжеапостолами. Короче говоря, они относятся к раннему периоду формирования второй половины Нового Завета.
3. Влияние Маркиона
Основой для Маркионова издания Евангелия от Луки и десяти Павловых посланий послужил так называемый западный текст, который, по-видимому, был самым распространенным и популярным текстом Нового Завета во II веке. В дополнение к выпуску всех мест, оправдывающих Ветхий Завет и Бога-творца иудеев, Маркион модифицировал текст перестановками и случайными вставками, чтобы восстановить то, что он считал первоначальным смыслом. Последующее влияние Маркионова текста оставило свой след то здесь, то там на передаче (немаркионитских) копий Луки и Павла [236] . Хотя специалисты по библейской критике расходятся в мнениях о том, сколько рукописных вариантов Нового Завета несут на себе отпечаток Маркионова издания, немногие сомневаются, что, по крайней мере в некоторой степени, его тень нужно иметь в виду при оценке следующих отрывков:
236
Примеры возможных маркионитских искажений текста в новозаветных рукописях см. в August Pott, «Marcions Evangelientext», Zeitschrifl far Kirchengeschichte, xiii (1923), p. 202; Robert S. Wilson, Marcion. A Study of a Second-Century Heretic (London, 1933), pp. 145–150; E. C. Blackmail, Marcion and His Influence (London, 1948), pp. 50–52 and 128–171; H. G. Vogels, «Der Einfluss Marcions und Tatians auf Text und Kanon des NT», in SynoptischeStudien. Alfred Wikenhauser… dargebracht (Munich, 1953), pp. 278–289; and idem, Handbuch der Textkritik desNeuen Testaments, 2-е изд. (Bonn, 1955), pp.140–144.
а) Лк 5:39 (“старое вино лучше” (молодого) — опущено Маркионом, может быть, потому, что, как ему казалось, здесь Ветхий Завет превознесен над Новым. Аналогичное опущение наблюдается в MS D и в Vetus Latina;
б) в Рим 1:16 (“во-первых, иудею, потом и эллину”) опущено “во-первых” в некоторых документах (В G Old Lat Sah), может быть, под влиянием Маркиона, для которого привилегированность иудеев была неприемлема;
в) в Лк 11:2 MSS 162 и 700 сохраняются Маркионовы формы прошений в молитве Господней: “Да сойдет Дух Святой на нас и очистит нас”, замещающие прошение о Царстве.
Другой значимой чертой Маркионовой концепции Писания была органическая связь и сбалансированное взаимоотношение, в котором находились две его составные части, Евангелие и Апостол. Ни одну из них нельзя было понять по отдельности, но каждая показывала и подтверждала важность другой. Таким образом, обе части Маркионова канона составляли подлинное единство, значимость которого возрастала в его глазах потому, что Ветхий Завет он не признавал Св. Писанием. Хотя у собрания Маркиона не было общего названия [237] , его должно рассматривать как определенный канон; он занял место Ветхого Завета и поэтому приобрел характер канонического Писания, включая в себя фиксированное число книг.
237
Это может удивить, но, как замечает фон Кампенхаузен (fon Campenhausen), “перестает удивлять, когда мы обнаруживаем, что тогда не было точного обозначения и для Ветхого Завета как целого” (The Formation of the Christian Bible, p. 163 n. 67).
О том, предшествовал ли канон Церкви канону Маркиона, все еще спорят. По свидетельству Отцов Церкви, Маркион отверг одни книги и отобрал другие из состава более полного канона Церкви. С другой стороны, Гарнак развивает положение о том, что Маркион первым составил оформленный канон христианского Св. Писания, а Церковь последовала за ним, приняв 4 Евангелия и 13 Посланий Павла в дополнение к другим книгам [238] . Джон Нокс, следуя предложениям Ф. Баура и других, пошел еще дальше, заявив, что Маркион располагал чем-то вроде Протоевангелия от Луки, которое Церковь расширила ради антимаркионитской полемики. В результате современная версия Луки сформировалась, по его мнению, после 150 г. по Р. X. [239] Ему не удалось, однако, показать, что во второй половине II века в Церкви создались преимущественные условия для того, чтобы все немедленно признали заново отредактированное Евангелие.
238
Harnack, Marcion, pp. 210–215, и Origin of the New Testament, pp. 30–35 и 57–60, за которым последовала работа фон Кампенхаузена, «Marcion et les origines du canon neotestamentaire», Revue d'histoire et de philosophic religieuses, (1966), pp. 213–226.
239
John Knox, Marcion and the New Testament. An Essay in the Early History of the Canon (Chicago, 1942), pp. 19–38. Для ознакомления со взглядами ученых, предвосхитивших идеи Нокса, см. Ernst Jacquier, Le Nouveau Testament dans Г Eglise chretienne, i. 3ced. (Paris, 1911), pp. 158 и далее.
Подобные оценки влияния, оказанного каноном Маркиона, сопровождаются неспособностью отличить саму идею каноничности от составления конкретного списка канонических книг. Канон Четвероевангелия уже находился в процессе становления, авторитет же апостольских писаний начинали ставить в один ряд с евангельскими текстами. Канон Маркиона мог быть первым публично заявленным каноном, но из этого никак не следует, как верно заметил Evans, “что, не будь необходимости противостоять ему, Церковь не выработала бы в какое-то время свой канон или что введение Петровых и Иоанновых частей продиктовано тем, чтобы дать противовес влиянию Маркиона и св. апостола Павла” [240] . Ближе к истине считать, что канон Маркиона ускорил процесс определения церковного канона, который уже начался в первой половине II века. Противостоя критике Маркиона, Церковь полностью признала апостольские писания как свое наследие. Как удачно выразился Грант (Grant): “Маркион заставил ортодоксальных христиан проверить собственные установки и четче определить то, во что они уже верили” [241] .
240
Op. cit., p. xvi. Ср. также взвешенные замечания David L. Balas в «Магcion Revisited: A “Post-Harnack” Perspective», in Texts and Testament; Criti-cal Essays on the Bible and Early Church Fathers, ed. by W. Eugene March (San Antonio, 1980), pp. 97-108.
241
R. M. Grant, The Formation of the New Testament, p. 126.
III. МОНТАНИЗМ
Существенным фактором, способствовавшим “отвердению” канона Нового Завета, было влияние монтанизма, апокалиптического движения, вспыхнувшего во второй половине II века. Оно зародилось во Фригии, удаленной от побережья области Малой Азии, и быстро распространилось по всей Церкви, и восточной и западной. Оно претендовало на роль религии Святого Духа и характеризовалось экстатическими всплесками, которые считались единственно истинными формами христианства [242] .
242
Cp. P. De Labriolle, La Crise mantaniste (Paris, 1913); idem, Les Sources du I'histoire de Montanisme (Fribourg-Paris, 1913); Agostino Faggiotto, Leresia dei Frigi (Scrittori cristiani antichi, ix; Rome, 1924); F. E. Yokes, «The Use of Scripture in the Montanist Controversy», Studia Evangelica, ed. by F. L. Cross, (Berlin, 1968), pp. 317–320; FrederickC. Klawiter, «The New Prophecy in Early Christianity; the Origin, Nature, and Development of Montanism», Ph.D. diss., University of Chicago, 1975; и Н. Paulson, «Die Bedeutung des Montanismus fur die Herausbildung des Kanons», Vigiliae Christianaf, xxxii (1978), pp. 19–52.
Монтанизм впервые появился, согласно Епифанию, в 156 г. или, если следовать Евсевию, в 172-м [243] . Движение началось в Ардобане, деревне на границе между Мизией и Фригией. Здесь Монтан, которого иногда называют бывшим служителем Кибелы [244] , вскоре после своего обращения впал в транс и заговорил языками. Он объявил себя боговдохновенным орудием нового излияния Святого Духа, “Утешителя”, обещанного в Евангелии от Иоанна (14:15–17; 17:7-15). К Монтану примкнули две женщины, Приска (или Присцилла) и Максимилла. Потрясенные его пророческим вдохновением, они оставили своих мужей и присоединились к миссии.
243
Конфликт между Епифанием (Panarion, xviii. 1, 2) и Евсевием (Церковная история, IV, 27, 1) привел ученых, как и можно было ожидать, к широкой разноголосице мнений; ее резюме и обсуждение (заключенное выводом в пользу Евсевия) см. d D. Barnes, «The Chronology of Montanism» Journal of Theological Studies, n.s. xxi (1970), pp. 403408, и его монографию под названием Тегtullian, a Historical and Literary Study (Oxford, 1971), особенно pp. 130–142.
244
Согласно Дидиму (De Trin. lii. 41), Монтан был “идолослужителем”. Эпитетами abscissus и semivir (“изуродованный и кастрированный”) его наградил Иероним (Ер. Ad Marcellam, 41, 4). По-видимому, Иероним верил в то, что Монтан был священнослужителем Кибелы. С другой стороны, Wilhelm Schepelern после тщательного изучения литературных и эпиграфических свидетельств заключает: “Невзирая на фригийское происхождение “нового пророчества”, ни монтанистские, ни антимонтанистские наши источники не предоставляют нам серьезных оснований в поддержку того взгляда, будто монтанизм в своей первоначальной форме был ответвлением фригийского культа”. (Montanismen og de Phrygiske Kulter [Copenhagen, 1920], пер. на нем. яз., Der Montanismus und die Phrygischen Kulte; eine religionsgeschichtliche Untersuchung [Tubingen, 1929], p. 160).
Фундаментальным убеждением нового пророчества в его наиболее ранней форме было то, что небесный Иерусалим скоро должен сойти на землю и замкнуться в границах небольшого фригийского городка Пепузы, отстоявшего миль на двадцать на северо-восток от Иераполя [245] . Здесь они втроем обосновались и начали изрекать пророчества. Их прорицания записывали и собирали как священные документы, наравне со словами ветхозаветных пророков и изречениями Иисуса.
Некоторые тексты сохранились. Они ясно показывают экстатический характер этой формы изречений. Пророк здесь говорит не от своего имени, как человек, но от Духа Святого. Епифаний цитирует Монтана, говорившего: “Я не ангел и не посланник. Но я Господь Бог, Отец, который пришел” [246] . Дидим передает другое изречение Монтана: “Я Отец и Сын и Утешитель” [247] . Взгляд Монтана на божественную деятельность выражен такими словами: “Вот, человек как лира, а я палочка (плектра), скользящая по нему. Человек спит, а я бодрствую. Смотри, это Господь удаляет сердца людей и дает им (другие) сердца” [248] . Вожди движения считали свою миссию последней фазой откровения. “После меня, — возвещает Максимилла, — не будет больше пророчеств, наступит конец” [249] .
245
Местонахождение Пепузы путешественники пытались установить почти сто лет. Недавний исследователь, August Strobel, убежден, что она располагалась на территории современной Турции, где-то недалеко от плато Кырбассан к югу от Ушака, на северо-восток от Кинара, несколько севернее верхнего течения Меандра (Das heilige land der Montanisten. Eine religionsgeographische Untersuchung [Religionsgeschichtliche Versuche und Vorarbeiten, xxxvii; Berlin, 1980], pp. 29–34).
246
Ноет. 48, 2.
247
De Tnn. 41, 1.
248
Епифаний, Ноет. 48, 4.
249
Там же, 48, 11.
Такие восклицания впечатляли еще и тем, как они обставлялись. Согласно Епифанию, в церквах Пепузы часто устраивались церемонии, когда семь девственниц, одетых в белое и несущих светильники, входили и начинали вещать общине пророчества. Он комментирует это так: “Они являют некую форму энтузиазма, который, пленяя присутствующих, доводит их до слез, приводя к покаянию” [250] .
Вдобавок к напряженному ожиданию скорого конца света монтанисты вскоре ввели у себя черты аскетики и дисциплинарный ригоризм, противопоставляя его обмирщению вселенской Церкви. Другую особенность монтанизма можно было бы назвать демократической реакцией на клерикальную аристократию, которая со времен Игнатия становилась все более институционализированной. Некоторых во вселенской Церкви шокировало, что они женщин допускали к руководящей роли [251] .
250
Там же, 44, 2.
251
См., например, Elaine Pagels, The Gnostic Gospels (New York, 1979), pp. 59–69, и С. Klawiter, «The Role of Martyrdom and Persecution in Developing the Priestly Authority of Women in early Christianity; A Case Study of Montanism», Church History, xix (1980), pp. 251–261.