Чтение онлайн

В будущем Дж. Арриги видит несколько возможных вариантов развития: усиление глобальной конкуренции финансовых центров Востока и Запада; возврат западной гегемонии через формирование глобальной империи; занятие восточноазиатским капиталом ведущих позиций в системных процессах накопления капитала; отмирание капитализма («противорынка») вместе с государственной властью и возвращение рыночной экономики к некоему анархическому порядку; гибель человечества в новой мировой войне [5, 446–448]. Характерно, что среди этих вариантов не упоминается переход к более высокому способу производства. Видимо, никакого более высокого способа производства, чем капитализм, Дж. Арриги не представляет.

На наш взгляд, структурная модель современной миросистемы, предложенная Дж. Арриги, достаточно верна, но за двумя исключениями, касающимися стран полупериферии. С конца ХХ века происходит резкое экономическое и военно-политическое усиление Китая, а с начала XXI века сходные процессы, хотя и более слабые, наблюдаются и в России. В результате правящие олигархические элиты этих стран стали все более тяготиться всеобъемлющей американской гегемонией. Особенно болезненно эта гегемония стала восприниматься в России, где с влиянием США не без оснований связывали экономический развал и социальную катастрофу 1990-х. Китайская элита (коммунистическая, скорее, по названию) тем временем стала создавать параллельную экономическую периферию из оставленных мировым бизнесом «без внимания» стран Африки и Средней Азии. С другой стороны, в правящей элите США усилилось стремление наказать «строптивых». Среди способов наказания видное место заняли поддержка сепаратизма в Китае и русофобии в странах бывшего СССР. Миросистема стала еще более нестабильной и непредсказуемой.

Впрочем, не стоит исключать и такого сценария, что именно эта нестабильность может стать в России и в КНР толчком к коммунистической революции. Д. Бенсаид писал: «В отличие от религиозного чуда, возникающего из ничего или из чистой воли божества, у революций есть свои причины. Но революции происходят там и тогда, где и когда их не ждут. Всегда несвоевременные и вечно приходящие на встречу не вовремя, они удивляют и поражают» [10, 68]. Война – один из главных двигателей революционного процесса. Но какой ценой это происходит! Д. Бенсаид отмечает: «Как из франко-германской войны возникла революция Коммуны, из Первой мировой войны возникла Октябрьская революция, а из Второй мировой – китайская, греческая, вьетнамская, югославская революции… Но какой ценой! Они возникнут на ужасающей горе руин и трупов, груз которых будет все сильнее давить на жизнь и сознание живущих (или выживших)» [10, 75]. Не лучше ли революция без войны, точнее, революция вместо войны?

Сходную с нарисованной Дж. Арриги структурой миросистемы описывают и американские авторы Майкл Хардт и Антонио Негри, делающие, однако, куда более радикальные выводы. По их мнению, в современном мире появилась «сетевая власть» как новая форма суверенитета, в качестве основных компонентов которой выступают ведущие национальные государства и наднациональные институты, крупнейшие капиталистические корпорации и другие силы [129, 2]. Эту глобальную структуру данные авторы называют Империей, которая, по их мнению, правит, используя как многочисленные конфликты (частью специально провоцируемые), так и процессы глобализации [129, 4]. Соединенные Штаты выступают в данной системе в роли глобального полицейского: «Страной, ограничивающей правовые гарантии и свободы населения и суверенитет других национальных государств, выступают США, что подрывает и их собственную республиканскую традицию» [129, с. 21]. Орудием контроля становится перманентная глобальная гражданская война, идеологически оформленная как священная борьба с терроризмом, что позволяет вести ее чрезвычайно долго, устанавливая внутри отдельных стран контроль, близкий к тотальному [129, 13–31]. Общий порядок на основе ползучего хаоса поддерживается также угрозами геноцида и ядерной катастрофы, «строительством наций» в таких оккупированных странах, как Ирак или Афганистан, периодическими военно-полицейскими акциями устрашения и осуществлением Соединенными Штатами и международными судами наднациональной юрисдикции на основе концепции «преступлений против человечности» [129, 33–47]. Законным и нравственным считается то, что соответствует интересам глобальнного имперского порядка [129, 48]. Мы сейчас хорошо можем это видеть на примере международного суда над участниками межнациональной войны в Югославии, когда из руководителей судят и осуждают практически одних только сербов, да и на примере мощной антироссийской компании в СМИ тоже. Новую олигархическую всемирную сверхвласть Майкл Хардт и Антонио Негри называют биовластью. При этом глобальной буржуазии все более противостоит глобализирующееся общество, называемое американскими авторами множеством: «В противоположность буржуазии и всем прочим привилегированным, ограниченным классовым образованиям, множество способно формировать общество самостоятельно: как мы убедимся, это – главное с точки зрения возможностей прогресса демократии» [129, 9].

По мнению М. Хардта и А. Негри, новый имперский порядок не может быть ни устойчивым, ни легитимным: «Когда вслед за упадком монополии на легитимное применение силы сокращаются суверенные функции национальных государств, конфликты начинают множиться, прикрываясь бесконечной чередой эмблем, идеологий, религий, требований и идентичностей» [129, 50]. Нам данная ситуация может быть очень даже понятна на примере Украины. Когда и российской, и украинской власти выгодно лепить из соседа образ врага для поддержания внутренней стабильности и формирования пресловутой «национальной идентичности» (что на Украине выглядит особенно гротескно), конфликт в Донбассе рискует превратиться в почти что вечный.

Внутри общества политическая неустойчивость дополняется касающейся почти каждого работающего неустойчивостью рынка труда, выгодной работодателям, но порождающей все большее отчуждение для рабочих: «…в силу контрактных условий и принципов вознаграждения за нематериальный труд, которые имеют тенденцию к распространению на весь трудовой рынок, положение труда в целом становится менее прочным. В различных формах нематериального труда есть, например, тенденция к размыванию различий между рабочим и нерабочим временем, вследствие чего рабочий день беспредельно увеличивается и заполняет всю жизнь. Еще одна его черта сводится к тому, что нематериальный труд осуществляется без прочных долговременных контрактов и тем самым оказывается в рискованной ситуации обретения повышенной гибкости (для выполнения одновременно нескольких задач) и мобильности (для постоянного перемещения между различными местами работы)» [129, 90].

Одно дело – признавать наличие всемирной олигархической Империи, другое – разрабатывать методы борьбы с ней. Как считают М. Хардт и А. Негри, для такой борьбы лучшим образом подходят методы многоцелевой и полиформной партизанской войны: «Методы партизанской войны стали приспосабливаться к новым условиям производства по завершении эры фордизма благодаря появлению информационных систем и сетевых структур. Наконец, по мере того, как партизанская война воспринимала черты биополитического производства и распространялась по всем тканям общества, она стала непосредственно выдвигать в качестве своей цели производство субъективного начала, причем имеющего черты экономические и культурные, материальные и нематериальные» [129, 108]. Характерные для постфордизма сети информации, коммуникации и сотрудничества выступают и в качестве важнейших каналов новой партизанской войны [129, 110]. Главные ценности сетевой борьбы опять же отражают в чем-то ценностный мир работников нематериальной сферы постфордизма: это креативность, коммуникация и сотрудничество [129, 111].

Правда, сами американские авторы, поддерживая различные автономные протестные движения (например, феминисток, геев и лесбиянок), стремятся всячески отмежеваться от марксизма: «Сегодня можно опять выдвигать проблему того, как потребности пролетариата способны оправдать новые формы власти. Если перевести это на несколько иной язык, вопрос прозвучит так: как трансформировать классовую борьбу в социальную войну или, опять-таки выразившись по иному, как можно использовать империалистическую войну для перехода к войне революционной. Но сейчас ясно, что делать это – значит снова пережевывать сюжеты, которые давно устарели, изношены и поблекли» [129, 119].

Однако, на наш взгляд, если вы, собираясь бороться с капиталистической империей, не идете к марксизму, он сам придет к вам. Д. Бенсаид пишет: «Современное общество усложняет противоречия и умножает различия в классе, роде, культуре, возрасте, происхождении… И хотя они не сводятся друг к другу, все они обусловлены системным господством капитала. Вот почему, не отрицая их специфики, классовая борьба, выходящая за пределы отдельных епархий и междусобойчиков, может послужить и поводом для объединения» [10, 50]. Говоря о современном рынке труда (а именно это, а отнюдь не проблемы геев и лесбиянок, напрямую касается большинства населения), Майкл Хардт и Антонио Негри отмечают: «То, что называют гибкостью рынка труда, подразумевает: никакая работа не является гарантированной. Нет четкого деления, а взамен появилась серая зона, в которой кое-как – между занятостью и безработицей – перебиваются все работающие» [129, 168]. Нематериальный труд под властью капитала так же подвержен эксплуатации, как и труд материальный [129, 187]. При этом сам нематериальный труд, в противовес прибыли, все более становится общественным: «Производство идей, образов и знаний не только совершается совместно – никто, в сущности, в одиночку не думает, всякая мысль создается сообща, в контакте с прошлыми и нынешними размышлениями прочих людей – но, кроме того, всякая новая идея или новый образ требуют новых возможностей совместного творчества и их обеспечивают» [129, 185]. Короче, пролетарии умственного труда, объединяйтесь! В том числе и с пролетариями физического труда.

Так в чем же сущность кризиса современной цивилизации? Для ответа на этот вопрос, думается, следует обратиться к тому, что на протяжении веков подспудно или открыто признавалось главной проблемой философии – к проблеме смысла человеческой жизни. И тогда в свете всего сказанного и в качестве некоего обобщения главной проблемой современности становится не отсутствие «демократии», не усиление глобального неравенства в миросистеме, а капиталистическое отчуждение труда, касающееся подавляющего большинства населения Земли. Советский философ Э. В. Ильенков отмечал: «Отчуждение (Entfremdung) – это не локальная проблема какой-либо одной страны или ряда стран, которая перестает быть проблемой, как только мы пересечем государственную границу этих стран. Это всемирно-историческая проблема, практически еще мировой историей не разрешенная» [49, 256]. А все остальные проблемы: отсутствие реальной демократии, мир-системное неравенство, упадок образования, свертывание «социального государства», сциентизация науки, разрушение и дегуманизация искусства, рост политической нестабильности, – являются производными. Показать, как это происходит – и есть главный сюжет нашей работы.

В политических спектаклях обычный человек участвует раз или два в четыре года, а на работу ходит пять или шесть дней в неделю. Однако надо отметить, что именно политика в соединении с экономикой являются наиболее динамичными сферами социальной жизни. Поэтому сочинение, посвященное проблеме отчуждения труда, не может не быть политически ангажированным. Чтобы данная ангажированность не мешала некоторой требуемой от науки объективности, мы стараемся приводить различные точки зрения, в том числе и активных противников коммунизма и марксизма. Читатель волен выбирать. Для облегчения данной задачи в работе в подавляющем большинстве случаев цитируется литература, имеющаяся на русском языке. Из проблем, связанных с исследованием влияния отчуждения труда на развитие кризисных процессов в современной цивилизации, особое внимание уделяется становлению и кризису общества потребления, росту социальной и внешнеполитической нестабильности, кризису образования, науки и искусства. Специальный (хотя и небольшой) раздел посвящен советскому обществу. Это общество иногда называют обществом мутантного социализма, возникшего еще до появления пригодной для социализма материально-технической базы [15, 291]. Однако, во-первых, следует отметить, что все переходные формы неизбежно являются мутантными. Во-вторых, первичные переходные формы, как правило, возникают раньше, чем появляется материальная база, характерная для классических форм нового способа производства. Достаточно вспомнить итальянское Возрождение, начавшееся за четыреста с лишним лет до английской промышленной революции. Но разве от этого Возрождение перестало быть Возрождением, давшим миру образцы культуры, актуальные до сих пор? Такие эпохи, как итальянское Возрождение или советский коммунизм, и в своих достижениях, и в своих провалах как раз и являются образцами, требующими серьезного анализа и уважения. Они будят воображение своими идеалами, не позволяя миру уснуть под проводимым олигархией гипнозом «конца истории».