Чтение онлайн

Но хотя его карьера записывающегося артиста фактически кончилась, он продолжал настаивать на своём привилегированном положении в музыке, пусть даже оно сводилось к одним вызывающим пустым разговорам. «Я всё же хочу продолжать делать пластинки», — сказал он в 1983 г. Тому Помпаселло, правда, тут же признался, что занят живописью. «У меня, как у осла, к хвосту привязана кисть», — сказал он. «Надеюсь, что смогу нарисовать кое-какие забавные вещи. Я добьюсь успеха в Нью-Йорке. Я буду там. Я стопудово буду там. Я посмеюсь над женщинами, красящими себе лица, глядя в отражения картин.» В то время он всё ещё жил в Мохавской пустыне — и объяснил, почему. «Я хочу быть там, где по-настоящему жарко. Ночью там экстремальный холод, днём — экстремальная жара. Я просто хочу быть с музыкантами, и я люблю большие квадраты — они сводят меня с ума, и мне кажется, что я должен рисовать.» [352]

Теппер так охарактеризовал враждебное окружение, в котором Ван Влит решил жить и творить: «Я помню, что Дон все эти годы жил в пустыне, и я никогда этого не понимал. Но в том, чтобы быть художником и при этом быть нищим, что-то есть, и я не шучу.» Ван Влит признался Леттерману, что ему не нравится жить в пустыне. В то время его вынуждала к этому экономическая необходимость, но, как бы утверждая ту психологическую строгость, в которой он всегда пытался держать Волшебный Ансамбль, он как-то заявил: «Я люблю напряжение. Оно хорошо помогает рисованию.»

В год своей «отставки» он всё ещё чувствовал себя борцом. Лу Статис из журнала Heavy Metal спросил его, осталось ли сейчас какое-то место для авангарда. «Было бы хорошо, если бы осталось место для тех из нас, кто делает точно то, что хочет, потому что я в любом случае собираюсь делать именно это. Всё как в индустрии грамзаписи — положение совершенно безнадёжное. Выбраться из ямы они могут одним-единственным способом — если начнут обращать внимание на настоящих художников.» Хотя он считал, что достиг того, чего собирался достичь, его инновации никогда не получали коммерческого успеха, который, как он думал, они гарантировали. «Я в любом случае играл лишь для немногих людей», — продолжал он. «То есть, всё время, когда я играл, лишь немногие люди — притом совсем не богатые — на самом деле это слушали.» [353] Однако очень легко запутаться в этой остаточной горечи и забыть о том, что вся его музыка выходила на крупных лейблах, и его путь был бы гораздо легче, если бы его карьера не лишалась импульса контрактным хаосом (причём происходившим главным образом по его вине) Семидесятых.

Второе я Ван Влита, имя Капитан Бифхарт, должно было быть уничтожено, пока оно не стало камнем у него на шее. Его артистическое имя совпадало с реальным (только с прибавкой «Ван»), однако его новый путь был, наверное, заложен у него в ДНК. Ещё в 1970-м он говорил Лэнгдону Уиннеру, что происходит от голландского живописца с той же фамилией, современника Рембрандта. Он объяснил, что его предок был исключительно талантлив, но так и не смог ничего закончить, а Рембрандт писал ему так: «Я неплохой художник, но если бы ты только смог собрать всё своё вместе…это было бы что-то!» [354] Хотя этот рассказ заставляет брови подозрительно подниматься, Хендрик Корнелис Ван Влит действительно существовал. Он родился в Дельфте (Голландия) в 1611-м и умер там же в 1675-м. Даже если убрать из вышеприведённой цитаты американское просторечие XX века, кажется не очень вероятным, что Рембрандт мог бы сказать что-то подобное Ван Влиту. Конечно, это технически возможно, поскольку они были современниками, но Ван Влит был вовсе не из «лиги» Рембрандта. То есть он был уважаемым художником, но, уж конечно, не гением. Он был членом Дельфтской школы (самым известным её представителем был Ян Вермеер) и специализировался на изображениях церквей и других зданий, например, городского здания Оде-Халлес, а также на типичных для фламандцев групповых семейных портретах.

Заново начать карьеру художника могло быть само по себе сопряжено с трудностями, но по счастливой случайности, некоторые «тяжеловесы» на нью-йоркской художественной сцене были и поклонниками музыки Ван Влита, и почитателями его художественного таланта. Лукас всё ещё выступал в роли менеджера Ван Влита, и вовсю старался ввести его в художественный мир. «Юлиан Шнабель связался со мной с целью познакомиться с Доном», — говорит он, — «и сразу же для нас загорелся свет — ну, теперь, мы, наверное, сможем использовать эту связь, чтобы Дон стал серьёзным участником художественных выставок.»

Шнабель был одновременно поклонником Капитана Бифхарта и модным и противоречивым художником. Они познакомились и хорошо сошлись. Шнабель выставлялся в Галерее Мэри Бун, которая в то время занималась самыми «горячими» неоэкспрессионистами. Мужем Мэри Бун был Михаэль Вернер, чья главная галерея находилась в Кёльне, Германия, а на Манхэттене было её отделение. В нью-йоркской квартире Лукаса была устроена встреча Ван Влита с Вернером. На Вернера — также поклонника музыки Ван Влита — произвели впечатление показанные ему работы. Но он также знал, что Ван Влиту придётся всецело сосредоточиться на этом новом творческом курсе; если он хотел быть уважаемым человеком в художественном мире, он должен был быть художником, а не рисующим музыкантом.

Эта встреча привела к самой странной из возможных связей. Среди представляемых Вернером художников был АР Пенк, поклонник Капитана Бифхарта да ещё и барабанщик. Несмотря на взгляды Вернера, начали затеваться какие-то движения относительно того, чтобы Пенк начал играть с Ван Влитом. Лукасу очень не нравилось такое положение дел. Вдобавок ко всему этому, Шнабель тоже захотел сделать с Ван Влитом пластинку. Лукас так вспоминает джем-сейшн дома у Шнабеля:

«Шнабель немного играл на гитаре. У него также была скульптура в нью-йоркской галерее, у которой внутри был колокольчик. Он упрятал её в папье-маше, так что она была похожа на гигантскую какашку, свисающую с потолка. Но если её потрясти, можно было услышать очень тупой стук языка колокольчика, находящегося внутри. Он уговорил меня записать его игру на колокольчике, и я принёс туда магнитофон. Он сказал: «Сделаем сорокапятку — я буду играть на колокольчике, а моя дочь Лола будет петь. Дон тоже может спеть, а ты — сыграть на гитаре.»»

«Я был совсем не против всего этого, но предупредил его: «Не думаю, что Дон на это пойдёт.» А он сказал: «Позволь мне решать, что я могу, а чего не могу.» Вот как раз тогда я и увидел «надпись на стене» — или рисунок. Я подумал: «Если он больше не записывает пластинок, я рад ввести его в эту художественную среду, но это не для меня.»» Домашние записи с Лукасом и Шнабелем, во время которых Ван Влит пел "Little Tomato", пародируя "Pretty Flamingo" Манфреда Мэнна, лучше не слушать — по всем параметрам.

Все эти симптомы продолжения его музыкальной карьеры в конечном счёте ни к чему не привели. Однако он продолжал записывать свои идеи на переносной кассетный магнитофон. В 1983 г. на плёнку было записано предварительное название альбома — War Milk, в сопровождении волнующих фрагментов новых песен, спетых акапелла; они звучали вполне на уровне. Лукас вспоминает ещё один набросок песни — "Stork In Pyjamas" — который как-то ночью Ван Влит насвистел ему по телефону. Кроме того, была песня "Varmint Mart", вдохновлённая его рассказом Ван Влиту об одном особенно вонючем мясном рынке на Тайване.

Этот поток нельзя было совсем отключить. В 1980 г. Курт Лодер из Rolling Stone спросил Ван Влита, откуда берутся все его произведения. Ответ в каком-то смысле объяснял его артистический «выход», «выделительную» символику и пр.: «Наверное, исключительно из мучительного детства. Всё это берётся из моей. иногда это помойка, иногда — нет. Но это никуда не девается. Я только надеюсь, что это не остановится. И, я надеюсь, что моя вода не остановится — о, можете себе это представить? Меня больше беспокоит, что вода остановится. Боже упаси — внезапно наступит момент, когда нельзя будет сходить в туалет.»

Что-то накопив, что-то заняв, Ван Влиты собрали достаточную сумму, чтобы построить дом на земле, которую он купил много лет назад в идиллической местности Тринидад-Бей на северном побережье Калифорнии. Как только завершилось строительство, они переехали туда, это было летом 1983-го. Многие участники группы и сотрудники поклялись никому не рассказывать, где он живёт, но в последние годы слово «Тринидад» появлялось в статьях и каталогах, да и сам Ван Влит называл его.

До того, как достичь этого непринуждённого состояния, он поставил несколько «дымовых завес» для сохранения в тайне места своего уединённого проживания. Например, примерно во время переезда, он сказал Лу Статису, что переезжает из своего трейлера в Ланкастере в Аризону. «Зачем, чёрт возьми?» — спросил Статис. «Там жарче — в Ланкастере недостаточно жарко», — ответил Ван Влит. «Я хочу, чтобы было как можно жарче. Я люблю крайности, а в Аризоне крайности просто фантастические!» [355] Для фотофоба, ненавидящего, как он выражался, «тиранию солнца», и чья кожа не очень-то хорошо переносила солнечный свет, это выглядело крайним извращением. Если бы только это было правдой.