Карамболь
Шрифт:
… ибо Ты благословенна от всех родов, и славится пречестное имя Твое во веки веков. Аминь!
Тягучее пение обволакивало меня, пеленало по рукам и ногам, и я сладко тонул, тонул в этом потоке, и пытался плыть, и барахтался, и плакал — безутешно, по-детски, навзрыд. Давно неиспытанная легкая благость сиянием мягким разливалась в душе. И глаза стали видеть то, что раньше не видели. И многое открылось им…
И вспомнил я отца и мать, простых наивных крестьян, и свою недавнюю с ними ссору. Ведь из-за пустяка полнейшего поссорились: отец не там и не так изгородь задумал поставить, кривую и неказистую. А я на него накинулся… И раскаяньем наполнилась душа моя. Простите меня, неблагодарного, блудного и ленивого сына, родные мои труженики!
И вспомнил я сыновей своих, и всякие нелестные свои отзывы о них — «неудачные дети!» — и их поистине ангельское терпение и смирение, и даже, несмотря ни на что, уважение ко мне и почитание, какой-никакой отец, хоть и непутевый; и свой гнев, частый и порой беспричинный, и свою скорую расправу, и свое предательство по отношению к ним. И раскаяньем наполнилась душа моя. Простите, ребята, родителя своего! Хоть и наперед знаю — нет мне прощенья.
И вспомнил я старого Учителя, и свой поспешный разлад с ним, и меньшую дочку, которая даже имени моего лишена, и ее несчастную маму, и кума, толстого, добродушного человека, и крестницу, с которыми «не знаюсь», и ту, у которой было два аборта, и ту, у которой было три выкидыша, и ту, которая скоро должна родить («для себя»), и ту, с которой записан на бумаге, но перед людьми и Богом — чужие… Им всем я испортил-сломал-угробил жизнь, и даже не заметил, не осознал этого. И вспомнил я также ту, у которой муж-импотент, и ту, у которой жених в Норвегии, наивный дурачок, и ту, которая прибегает по средам, в обеденный перерыв, — и вспомнил рыжую Марго…
И увидел вдруг пропасть, что разверзлась предо мной, и ужаснулся — глубине ее и черноте. А грехи мои тяжкие, будто гири многопудовые, все влекли меня и влекли — вниз и во тьму. И взмолилась душа: Боже, не оставь раба своего!..
И так стоял я, над пропастью, над бездной этою незримой, не чуя ног, не чуя рук, не помня себя, стоял и плакал, и вдруг очнулся от брызг, которые попали на лицо, — то улыбающийся розовощекий батюшка кропил крестообразно святой водой. И утер я лицо, смешав святую воду со жгуче-сладкими слезами, и великое почуял облегчение и преображение какое-то чудесное.
И решил: приду домой, позвоню куму, приглашу его к себе вместе с крестницей (тем более, что недавно была годовщина со дня крестин — крестили, кстати, в этой самой церкви), схожу попрошу прощения у Виктора Викторовича, сведу все на шутку, и у Виктора Михайловича попробую вызвать улыбку на сухих его губах, обидел стариков, и одного и другого, и даже не заметил своего зла, встречусь с Учителем, которого тоже оттолкнул резким словом, обидел и совсем уже забыл об этом: простите, скажу, Иван Васильевич, дорогой, я был груб с вами и не прав! Потом нужно что-то делать с личной жизнью — давать отставку рыжей Марго, а заодно и всему косому десятку приходяще-ночующих полужен-полужалмерок, а с той, верной и тихой, у которой растет дочка, оформлять отношения — сколько ж можно купаться во грехе…
С таким решением вышел я из храма. Друг куда-то пропал. Я и не заметил — куда и когда. Солнце сияло, когда я вышел, и мир пребывал в Добре и Справедливости, казался помолодевшим и словно умытым. Свиристели оживленно воробьи, копаясь в подсолнечной шелухе, а сизые голуби доверчиво танцевали прямо у самых ног… Решение мое было — неколебимо.
Выходя, увидел со спины толстого человека, похожего на кума. А с ним девочку, похожую на мою крестницу. Толстый человек тащил упирающуюся девочку, словно стараясь поскорее затеряться в толпе, выходящей из церкви. А девочка оглядывалась на меня со страдальческим выражением на лице — то ли крестница, то ли нет, не разобрать. Лет-то уже сколько прошло… И словно туча наползла на небо.
А вот и Марго! Она ждала меня у церковных ворот. Нервно прохаживалась, косясь лиловым глазом, что у нее всегда дурной знак. Такие глаза у нее не предвещают ничего хорошего. Ну, ты чего по церквам прячешься? — набрасывается она на меня. Куда обещал повести? А, куда? Он еще переспрашивает?! В театр! Что, уже забыл? А она вот даже билеты купила. На дневную премьеру. Эх, кавалер называется!..
После чего мы идем в театр. И смотрим инсценировку того самого романа, который в рукописи назывался «Евангелие от Сатаны», и в антракте, среди восторженного гогота двуполо-бесполых, среди перстней и сережек, устаревших «хвостов» и модных бакенбардов, среди этого розово-голубого бомонда, пьем коктейль под названием «Слезы Бегемота», и в зеленых ненасытных глазах Марго пляшут-бесятся самодовольные чертенята, они обещают, бесстыжие, они такое обещают — дай только домой прийти… И никому уж я не позвоню сегодня, и ни к кому не схожу, даже и не подумаю, даже не вспомню ни о ком и ни о чем, — все это я знаю наперед, но даже и не сожалею об этом.
А пойдем мы после спектакля ко мне, и Марго будет приставать еще по дороге, а как только переступим порог, скинет с себя все, и мы станем ломать-доламывать, ломать-доламывать многострадальный мой диван леопардовой расцветки, — под звон, под плач, под рыдания колоколов. И мне вовсе не покажется, как сегодня в церкви, что плачут они по загубленной моей душе, нет, я давно уже привык-притерпелся к подобному аккомпанементу. Видно, такой уж мой крест…
И весь день будет приподнятое настроение, ясная голова, а в душе — светлая благость. Ведь со слезами выходит лишний адреналин, — объяснит всезнающая Марго. А Успенье означает — умирание, смерть…
А я ей не верю, — слышите, — не верю этой рыжей длинноногой стерве!
КОПЬЕ ЛЕТЯЩЕЕ
(Заклятье)
И сказал я: хватит!
Семь лет уже, как свела нас судьба; свела и играет. Кому — благодетельница, кому — злодейка.
Последние шесть лет я звонил тебе каждый день. Звонил, чтобы сказать о своих чувствах. Я говорил, что скучаю, что рвусь к тебе, и что душа моя постоянно парит-вьется вокруг тебя… Ты же царственно выслушивала эти бредни и принимала все как должное.
Я слагал о тебе, невзрачной, восторженные песни, воспевал тебя, нескладную, в торжественных гимнах, посвящал тебе, некрасивой, возвышенные оды. Я провозгласил тебя, ничем не выдающуюся, самой-самой… О тебе говорили с придыханием, что ты — новая Лаура, что ты — сама чистота (я убедил в этом всех!), утверждали, что твое поведение исполнено благородства, а форма рук, цвет глаз и волос — первозданная античность, и что фигур таких сейчас в природе не существует. Твои красивые подруги сперва пожимали плечами и завидовали, а потом стали откровенно подражать. Что им еще оставалось, обыкновенным, ведь не они, а ты — само совершенство.
Я вырывался к тебе в Москву каждый месяц, а то и чаще; находил на работе причины для командировок и мчался. Или брал за свой счет… И почти не ездил поездом, слишком долго, летал самолетом, и торопил, подгонял пилотов, а потом спешил из Быкова с букетом роз, и бывал счастлив, увидев в глазах твоих искру радости, и не требовал большего, лишь бы смотрела вот так, с интересом и благодарностью… точнее, не смел требовать большего: чтобы встретила хотя бы раз или проводила — ведь это, в самом деле, недостойно той, которая — само достоинство.
Я опускался на диван устало и выдыхал с облегчением — уф! — пока ты хлопотала с розами — наконец-то я дома. И только теперь понял, что не дом то был, а всего-навсего — домик карточный.
И вот он рассыпался. И у меня теперь нет ничего. И до нынешнего утра я не знал, что делать, как теперь жить. Я был — сама растерянность. Ты же — сама отчужденность, сама неприступность. И вот — я не хочу больше ни-че-го. Перегорело.
Словно шел-шел в темноте по какому-то тоннелю, ощущая с боков и над головой близкие своды, и вдруг — синяя бездна, полная миров и светил, — лети, плыви, куда хочешь.