Чтение онлайн

В деревнях по счастью покамест попроще. Там тоже смотрят телепередачи, а тако же (покамест робко) зависают в Паутине, но к странникам относятся все еще осторожно и с уважением. Короче: когда местный пастух по имени Оскар увидел путника, вышедшего из леса, ни на йоту не удивился. Абориген гнал колхозное стадо, пятьдесят одну корову костромской породы, на скотобазу, и на самом деле наш путник сильно обрадовался, впервые за несколько дней увидемши живое человеческое существо. Последнее особых эмоций не выразило.

Столкнулись две параллельные цивилизации. Функель идет по персональному взбредоголовию, Оскар сознательно движется по кругу. Каждый Божий день пастырь гоняет отряд животных, считающихся на Юго-Востоке (по отношению к Руси) священными, и те охотно подчиняются. Две модели жизни, мы и не замечаем, что каждый из нас придерживается одной из них. Отсюда и наши характеры Сытые буржуа, отправляющие сорить денежными знаками в туристические мекки – тоже ведь странники. Иные наоборот обломствуют, предпочитая овощное существованье. Но есть и вид странничества как проклятие: я имею в виду притчу про Вечного Жида. И каждый выбирает по себе средства утоления физиологической, духовной, экзистенциальной жажды. А после – расплачивается, ведь в нашем мире платить приходится по всем счетам.

У Функеля есть универсальное средство налаживания отношений с аборигенами: хорошие сигареты. Табак произвел действие: Оскар согласился впустить к себе Функеля переночевать, тем паче живет пастырь... то есть, пастух, конечно, в одиночку. Слава солгал, назвав вымышленную фамилию: Смирнов... в глубинке до сих пор сильна шпионофобия, Функели вызывают подозрение, кстати, обоснованное. А в остальном Слава не обманул: честно признался, что бредет по Руси в целях преодоления расстояний.

Въедливость нескольких пар напряженных глаз, когда шли по поселку после того как пастух сдал стадо дояркам, Функель на себе испытал по полной программе, но ответный дипломатический прием — идиотская улыбка — подействовал умиротворяюще. Функель приметил, что женщины с сожалением пялятся все-таки на Оскара. Поселок убогий, с убитыми колеями улицами, зато все палисадники в цветах, хотя и домики покорежены. Как раз у Оскара с цветами явные нелады: весь палисадник в луке, чесноке да укропе. Аскетические условия жизни и явная антисанитария Функеля не отворотили, он и сам вроде бы как не ангел. Энная сумма денег сразу ушла по назначению: Оскар моментально сгонял за пойлом, наверное, к соседям. Пить было противно, ибо спиртное оказалось отвратительной шнягой. Из закусок — картошка в мундире и зеленый лук прямо с огорода. Слава не сразу зашел на нужную тему, все больше выслушивал Оскаровы периферийные стенания за жизнь. На самом деле, промеж двумя мужчинами некоторое родство, ведь оба — холостяцкое отродье.

Итак, спирт быстро развязал языки. Слава, прогнав ряд тем о международной обстановке и внутренних врагах доброго царя (продукция зомбирования через телеэфир) примитивными отговорками, задал таки основной вопрос:

– А что это у вас за гора такая в лесу?

– Горушка-то?
– Оскар вопреки ожиданиям Функеля не встрепенулся.
– Да просто проклятое место. А что... заходил?

Почему-то пастух посмотрел Славе прямо в глаза очень-очень пристально. До того по своей сельской застенчивости он на такое не решался.

– Было дело.

– О, б..я. И вярнулси?!

– Как видишь.

– Удивительно. Наши туда вообще не ходют.

– Боятся?

– А то.

– Чего же?

– Что-то ты недоговариваешь, вот чего. Я ж вижу.

– Да нет.
– Слава решил солгать.
– Забрался, посмотрел — дальше пошел. А что... нельзя было?

– Врешь.

Слава понял: алкоголь пронял аборигена, короче, торкнуло. В этом «врешь» читался элемент агрессии.

– Да. Вру.
– Снова сказал неправду Функель.
– Не поднимался я на гору.

– И правильно.

– Ну, а если бы залез...

– Нормальным бы уже не вернулся. Плесни.
– Слава налил. У странника опыт: есть такие индивидуумы, которым пить противопоказано — у них черлак напрочь сносит — и, видно, пастух из таковых. Оскар, заголосил тоном пономаря, сдабривая речь выразительными русскими ругательствами: - Наши …. туда не …. ходють. А чужаки …. навроде тебя ….. суются - и...

Пауза. Оскар пьет — кадык играет. Слава гадает, как повернуть разговор в иное русло. За годы странствий Функель выработал три простых правила, благодаря которым можно избежать звездюлей. Первое: не пить нахаляву. Второе: не заглядываться на чужих телок. Третье: не вступать в религиозные дискуссии. Похоже, Горушка — вопрос местных верований. Они наложили на сей объект табу и методом отрицания ему поклоняются. Любопытно, конечно, разузнать подробности, но не из пьяных же уст.

По счастью в горницу ввалился человек. У нас же Бог троицу любит (в прописном и строчном смыслах). Лысый старик, напоминающий сатира, укорительно произнес:

– Тебя, Ося, у водокачки слышно. Чё орешь?

– Слава, Смирнов.
– Привстав, представился Функель.

– Вижу.
– Отрезал сатир.

– Дримидонтыч, садись.
– Умиротворился Оскар. И хозяйским голосом, как будто Функель — жена, приказал: - Славик, плесни всем.

Странник уже понял, что спокою не будет. Мог бы переночевать и в палатке, но захотелось после случившегося живого человеческого разговора, а пастуху явно хочется побравировать, типа: вот, глянь, старикан: вы меня за дерьмо держите, а у меня чужак в шестерках.

Кратко произнеся невнятное «Нуштопфсем» дед хватанул, закашлялся и прослезился. Слава приметил, что у него руки все в тюремных наколках.

– Значит, о Горушке речь завели.
– Занюхав рукавом заявил старик.

– Ну-у-у... не...
– Функель хотел уйти от темы.

– А я вот, что скажу. Ты, Ося, своим сном разума родишь чудовищ. Обо всем надо понимать объ-ек-тив-но.
– Дед говорил с видимой надменностью.
– Так ты там был, что ль?

Это уже обращение к Славе. А путник от моральной и физической усталости не рад уже ничему.

– Ну-у-у... мимо проходил.

– И правильно. Хотя...

Повисла мучительная пауза. Похоже, перед тем как впереться к Оскару, сатир некоторое время подслушивал. Слава хотел уж было сказать: «Вы тут посидите, а я уж полежу...», но не тут-то было:

– Там монах один был. Давно. Он с чертом сдружился. И... ну, все тяжкие, прОчее. В итоге братию проклял, а с нею и место. Вот.

– Дримидонтыч, не неси.
– Оскар держал свою сторону: - Какой на хрен монах. После всего этого благолепия там же еще люди жили. Атеисты — и вообще. Разные.

– Да как будто я не знаю. А монашье проклятье — это ..... (сатир грязно выругался). Ты, Ося, еще в горшок срал, когда я на Горушке-то гостевал. И с теми людьми, как ты говоришь, теистами, между прочим, общался.

– Дримидонтыч, факты. Факты — хде? Славик. Плесни всем.

Функель обрадовался, что вылил в стаканы последнее.

– Ну, - произнес сатир, - за души праведников.

Едва осушили, на столе возникла новая бутыль, полная. Славе даже стало дурно.

– Какие еще праведники?
– Испросил Функель, совладав с приступом тошноты.

– Которые грехи того монаха отмаливали. Хотя и сами о том не догадывались. С некоторыми я говорил. Вот. Если б ты на Горушку-то поднялся, тоже... того. И про факты, Ося. Я те лучше аргумент изложу в студию. Среди них был один такой, кто есть твой, между прочим, родной кровный отец... проезжий молодец.

– Ты звезди-звезди, Дримидонтыч, да не зазвизживайся.

– Мать-покойница от тебя скрывала. А я теперь не скрою.

– А я не верю. Не ве-рю.

– Р-р-ргебята, даайте фвыть дгуф-но.
– Слава и сам почувствовал, насколько безобразно у него заплетается язык.
– Ве-гю, не ве-гю. Станиф-лаф-ски-е-е-е...