Чтение онлайн

Утро выдалось такое теплое, что можно было идти без плащей. На Мейсон-стрит они не встретили ни одного прохожего, а когда вышли на Маркет-стрит, Картер понял, что хочет показать Аннабель залив.

– Послушай, – сказал он. Канатная трамвайная дорога не работала, но где-то под красной кирпичной мостовой гудели турбины. – Вагоны на ночь ставят в депо, но система всё равно работает. Видишь металлические пластины? Под ними идет трос, он тянется на многие мили, вон туда, в гору, и движется всю ночь огромной петлей.

Аннабель сказала, что она из Лоуренсвилля и ей не нравится, что в Сан-Франциско надо всё время карабкаться в гору. Когда они шли по Коламбус-авеню, Картер показывал новые здания и зияющие пустые участки, еще не отстроенные заново. Землетрясение уничтожило всё: памятники, ветхие лачуги, увеселительные парки, однако Картер их помнил.

– Лет в десять-одиннадцать я плохо спал по ночам. Просыпался часа в четыре и не мог усидеть на месте. Выбирался из дома и шел мили и мили по Вашингтон-стрит, до самого Пиратского берега. [24]

Аннабель застонала.

– Не очень-то умно.

– А я не был умным, просто непоседливым. Таких мальчишек обычно воруют и продают матросам в притонах. Не знаю, как так получилось: я возвращался домой до рассвета, раза два в неделю, и никто ко мне даже не пристал.

– А куда смотрели твои родители?

– Они крепко спали. Я обычно рассказывал брату, Джеймсу, но он точно так же не понимал, насколько это опасно. Мне всегда хотелось иметь друга и гулять вместе с ним.

– Брал бы с собой Джеймса.

– Он всегда спал… У тебя есть братья и сестры?

– Нет.

– Жалко, я тебя тогда не знал. Мы бы подружились.

Аннабель фыркнула и тряхнула головой.

– Ничего подобного.

Они вышли на Филберт-стрит. Картер предупредил, что впереди подъем – самый крутой в мире. Аннабель простонала, что все эти подъемы – не для уроженцев равнинного Канзаса. Когда они выбрались наверх, то оказались в небольшом парке. Картер указал на залив, где стояли на якорях паромы и шхуны. Китайские джонки уже возвращались с утреннего лова креветок.

– Однажды я стоял здесь перед самым рассветом, а в доке лежал на боку огромный корабль – даже не на боку, а практически вверх днищем. Мачты были привязаны к доку, а вокруг суетились люди на плоту, с фонарями. Можно было разглядеть все днище, до самого киля. Я впервые видел те части корабля, которые обычно под водой. На самом деле просто меняли медную обшивку, но я думал, что нечаянно открыл ужасную тайну. Я бежал почти всю дорогу до дома, глядя во все глаза – рассчитывал увидеть то, что взрослые днем от меня прячут.

– Тогда ты и решил стать фокусником.

– О нет, – ответил Картер. – Это началось, когда самый высокий человек в мире украл у меня пятицентовик. – И он рассказал всю историю. Аннабель слушала и смеялась. Картеру нравилось в ней всё, даже самые обычные мелочи, например, то, как она заслоняется ладонью от встающего солнца. Иногда он начисто забывал, о чем говорит, и ей приходилось напоминать.

Они купили галет, меда и молока и поднялись на вершину Телеграф-хилл (Аннабель упорно называла его горой). Серпантин вел через густые, мокрые от росы кусты. Картер рассказывал о знаменитых сан-францисских чудаках. О Лилиан Хичкок, которую девочкой вытащили из горящего дома, после чего она буквально помешалась на пожарных. Родители от греха подальше услали ее во Францию, где та явилась на императорский бал в наряде брандмейстера и на французском исполнила перед Наполеоном III песенку о пожарных. Родители в ужасе вернули ее домой и, чтобы сбыть с рук, решили поскорее выдать замуж. За следующий год пятнадцать молодых людей числились в ее женихах, но Лилиан так ни за кого из них и не вышла.

– Вот молодчина, – прокомментировала Аннабель.

Картер рассказал, как в двадцать один год Лилиан получила право распоряжаться капиталом, выстроила особняк на Пасифик-хайтс и начала закатывать грандиозные приемы. На одном из них побывали родители Картера: Лилиан отгородила веревками часть гостиной и весь вечер развлекала пришедших поединками между профессиональными боксерами.

– Так она вышла замуж?

– Нет.

– Жалко. Такая замечательная женщина не должна была оставаться одна.

– У нее была компаньонка, очень милая, по имени Ирина. Говорили, что она – русская графиня.

Картер был разочарован – он надеялся, что в ответ Аннабель что-нибудь скажет о себе. Они вышли на вершину Телеграф-хилл. Парк был по большей части муниципальный, но попадались и огороды, и загоны для коз, а вдалеке виднелся густой бурьян вокруг самовольных карьеров, где обычно ночевала шпана с Пиратского берега.

Картер и Аннабель сели на ближайшую к заливу скамейку и доели галеты. Море было местами зеленое, местами синее или серое, но везде спокойное.

Картер рассказывал о том, чего уже нет – о старинном замке, фуникулере, огромных, как собор, зданиях. Когда он задавал Аннабель прямые вопросы, та всякий раз находила способ от них уйти.

Картер спросил:

– Ты долго училась, прежде чем поступить в варьете?

Аннабель пожала плечами.

– А ты не думала всерьез играть на фортепьяно?

– Нет. Я люблю драться.

– Ну, в дополнение.

Аннабель промолчала. Она глядела на свои руки.

– Твоя игра меня взволновала.

– Что? – Аннабель вскинулась, как от удара.

– Я хотел сказать комплимент.

– Ну и дурак. – Девушка отошла от скамейки и встала к Картеру спиной – Аннабель на фоне всех цветов сан-францисского залива. Потом она простонала: – О черт, – и сникла, как будто какое-то войско внутри нее выбросило белый флаг. Опустилась на скамейку. – Вот ведь гадство. – Снова замолчала. – Прежде чем продолжить, я должна сказать тебе одну вещь. Я тебя ненавижу. – Она посмотрела на скамейку, потом снова на Картера. – Нет, две. У тебя очень красивые глаза. И я тебя ненавижу. – Они довольно долго смотрел и друг на друга, потом Аннабель спросила: – Ну?

– Ты хочешь меня ударить?

– Нет. – Когда Аннабель вновь заговорила, голос ее звучал медленно, неуверенно: – Я была вундеркиндом. В пять лет мне можно было сыграть любую мелодию один раз, и я тут же повторяла ее, только лучше.

– Невероятно.

– Это было ужасно. Я ничего другого не умела. А в двенадцать… я не заплачу. – Она взглянула на залив и, как и обещала, не заплакала. – Словно какой-то туман нашел. Вчера это было, сегодня не стало. Говорили, что я играю хорошо, но я-то знала, что этого больше нет.