Чтение онлайн

Однако докладчик сменил тему. В словах, которые Гриффин так и не смог потом точно воспроизвести, он предложил убить президента Маккинли.

Позже Гриффин говорил, что сразу встрепенулся, однако, сказать по правде, он сперва не поверил своим ушам, точнее даже не понял, о чем речь. По счастью, докладчик не отличался четкостью мысли и по несколько раз повторял каждый пункт. Гаэтано Бреши во имя анархии застрелил итальянского короля Умберто. Какой пример для американских анархистов! Нас упрекают, что мы говорим красивые слова и ничего не делаем. Пришло время показать итальянцам и всему миру, что мы ничем не хуже – убить президента Соединенных Штатов Америки! Убить в условленном месте.

Гриффин снова услышал скрип указки. В каком месте? Где? Забыв про боль и усталость, он весь обратился в слух.

– Президент будет в толпе, – сказал докладчик, и Гриффин шевельнулся самую малость, чтобы получше слышать. Угольный желоб скрипнул.

Голоса смолкли.

Гриффин застыл.

– Что за шум?

Раздались другие голоса, которых Гриффин прежде не слышал – пять или шесть. Он больше не двигался. Если они попытаются открыть дверь, он резко толкнет ее и собьет с ног первого из нападающих. В помещении наверняка есть стулья – из них получается отличное оружие.

– Я слышал шум из угольного желоба, – сказал докладчик. Гриффин представил настороженного фанатика с пистолетом наготове. И тут он почувствовал себя, как на корабле, подхваченном исполинской волной: угольный желоб снова заскрипел, хотя сам он не двинул и мускулом. Снова скрип, и сверху появился прямоугольник ночного неба: кто-то открыл люк.

Одновременно кто-то в помещении успокоил докладчика.

– Не тревожься, Леон, – услышал Гриффин. – Это угольщик.

– Среди ночи? – спросил кто-то еще.

– Он возит нам краденый уголь, – сообщил третий голос.

– А… – (Последним логическим заключением Гриффина было, что анархиста зовут Леон.) – Тогда вернемся к делу. К президенту подойдет человек с перевязанной правой рукой…

Рокот, гул приближающейся лавины. Гриффин закрыл голову руками, и пол центнера угля обрушились на него, как товарняк.

Когда Гриффин очнулся, боль была неописуемая. Он лежал у железной подвальной двери, скрючившись, как зародыш; достаточно было слегка повести плечами, и куча рассыпалась. Гриффин приподнялся, успел заметить, что снаружи светло, и упал снова – точно на сломанную руку.

Кое-как ему удалось доковылять до Уилки – всё в тех же лохмотьях, которые теперь почему-то не выглядели такими героическими. Гриффин многое усвоил в эту ночь, однако не всё, потому что по-прежнему думал, будто понимает мир. Он верил в борьбу, в испытание и награду, верил, что этот процесс непреложен, словно закон тяготения.

Уилки повел себя совершенно непредвиденным образом. Поскольку Гриффин был самым молодым из агентов, ему не поверили. Он поклялся, что докажет свою правоту и будет высматривать человека с перевязанной правой рукой.

Меньше чем через неделю, на Всеамериканской выставке в Буффало, президент Маккинли приветствовал толпу в Храме Музыки. Гриффин, охранявший его, заметил, что президент пожимает смуглолицему человеку левую руку – правая была перевязана. Гриффин бросился вперед и повалил того на землю, расчистив линию огня – и Леон Чолгош выстрелил в президента прямой наводкой.

Вскоре после этого Секретной службе поручили охранять главнокомандующего от всех врагов внешних и внутренних. Гриффину объявили благодарность. Никто из коллег не пришел послушать, как зачитывают приказ: быстрее всего люди отворачиваются от вчерашних любимчиков судьбы. Старых историй про Гриффина больше не рассказывали; рассказывали новые, но только за глаза.

Он вошел в двадцатилетний цикл запоев, выговоров, унизительной черной работы, по-прежнему пытаясь извлечь урок (ибо упорно верил, что жизнь – череда назиданий) из случая в угольном желобе. Будь решительнее? Уж конечно, он был достаточно решителен, когда в один вечер залез на крышу, в дымоход и в угольный желоб. Будь осторожнее? Никакая осторожность не заставила бы угольщика явиться на час позже. Точно так же трудно было прийти к какому-нибудь выводу касательно набожности, ума, выдержки, отваги, выносливости или даже наличия жизненной философии.

И всё же Гриффин не ушел из Службы. Когда его спрашивали почему (а иные агенты и впрямь спрашивали), он отвечал: «А с какой стати?» или «Меня отсюда вынесут вперед ногами», но это была не вся правда. Он оставался агентом, потому что хранил надежду.

В его записях, касавшихся в основном расходов и расписания дежурств, проскальзывала мысль о жертве. Он выписывал в столбик методы убийства (яд, бомба, искусственная пробоина в днище корабля), а рядом – то, чем рискует самоотверженный агент (кома, увечье, утопление). Шанс умереть придавал жизни смысл. Как ни била его судьба, агент Гриффин по-прежнему хранил эту маленькую, тлеющую надежду.

Когда поезд с останками президента Гардинга отбыл из Сан-Франциско, Гриффин остался на месте. Ему поручили следить, чтобы в президентский номер не проникли охотники за сувенирами. Как только тело Гардинга вынесли, а Герцогиню проводили в соседний номер, Гриффин опечатал дверь сургучом, оттиснув на нем эмблему министерства финансов: весы над ключами. Горничным не разрешили даже забрать простыни.

В субботу, когда Кулидж в Вермонте приносил присягу, государственные мужи съезжались в Нью-Йорк на похороны, а Чарльза Картера по-прежнему искали на борту «Геркулеса», остальных агентов вызвали из Сан-Франциско. Однако возле фамилии «Гриффин» в расписании дежурств стояло всё то же «НПМ» – на прежнем месте.