Чтение онлайн

Ниже приведён пример того, как пересказ истории внешним свидетелем превратился в изложение автобиографии и каким образом беседа была успешно возвращена в нужное русло, — к конкретным словам и выражениям людей, рассказавших эту историю. Пересказ был откликом на беседу с матерью-одиночкой — Лиэнн, и двумя её детьми — Эми, семи лет, и Ребеккой, четырёх лет. Лиэнн больше всего была озабочена тем, что она считала «задержкой развития» Эми, а также тем, что она воспринимала как провал и неудачу в её отношениях с Эми, и своей некомпетентностью в качестве матери. Одним из внешних свидетелей, участвовавших в этой встрече, был терапевт по имени Джон. Вот как он начал рассказывать о личном резонансе, вызванном у него этой историей...

Джон: Это у меня так по-разному отзывается... это заставило меня вспомнить то время, когда я был ещё маленьким и очень походил на Эми. У меня не слишком ладились отношения с другими детьми, мне очень быстро становилось скучно, иногда я создавал всем проблемы, со мной было трудно сладить. На самом деле, это было очень часто. И если бы тогда ставили диагноз СДВГ, я бы его точно получил, как Эми. Но моя мама... она была такая замечательная. Она говорила людям: «Вот, это мой мальчик, я знаю, он чем-то отличается от других, и во многом эти особенности можно ценить, если знать, как к этому подойти. Давайте я расскажу вам, чем он отличается от других людей, и вы сможете научиться ценить это». Она была замечательная, она также всем говорила: «Давайте я вам скажу, как...»

М.: И каково вам сейчас вспоминать о матери, видя перед собой такой её образ?

Джон: Это очень сильный образ, очень красивый (улыбается). Вот как жила моя мать, у неё были такие принципы...

М.: Я бы хотел лучше понять, что именно вы услышали и чему вы стали свидетелем в истории Лиэнн, что заставило вас вспомнить, так ярко представить образ вашей матери? Чему именно вы стали свидетелем, когда слушали историю Лиэнн, что было в этом похоже на то, как вела себя ваша мать?

Джон: О, ну это же просто, это было тогда, когда Лиэнн...

Рассказ Джона о его переживании резонанса стал автобиографичным, это был рассказ о его идентификации с Эми в её тяжёлой ситуации, о том, как замечательно его мама отреагировала на это, о тех принципах, которыми она руководствовалась, и о том, каким образом это отражало её жизненные ценности, её образ жизни. Я выразил большую признательность Джону за рассказ об этом отклике, но меня обеспокоила автобиографическая природа пересказа. Есть риск, что Лиэнн воспримет его как некую историю с моралью, своего рода назидательную притчу, и это лишь усилит некоторые из негативных заключений Лиэнн о самой себе: она получит возможность сравнить себя с этой замечательной женщиной и посчитать себя хуже. Побуждая Джона рассказать побольше о том, чему именно он оказался свидетелем в рассказе Лиэнн, что именно вызвало к жизни образ его матери, я постарался устранить этот риск. Вместо того чтобы пережить неблагоприятное сравнение своих действий с действиями матери Джона, Лиэнн увидела параллели между её идентичностью как матери и идентичности другой матери, к которой относятся с почтением. Подобное возвращение слов и выражений Лиэнн в центр внимания было также прелюдией к моим вопросам о влиянии её истории на жизнь свидетелей, о её «перемещающих», катартических аспектах.

М.: Я понимаю, что история Лиэнн, которую вы выслушали, была для вас важным опытом, она побудила вас вспомнить о вашей матери, и это было прекрасно. Как вам кажется, каково вам будет сегодня уйти отсюда с этим переживанием?

Джон: Я в замечательном месте нахожусь, я просто хотел бы побыть с этим.

М.: Могу я задать вам вопрос о вашей работе?

Джон: Да, конечно.

М.: Обращаются ли к вам иногда женщины — матери-одиночки?

Джон: Ну конечно. Я, кажется, понимаю, о чем вы спрашиваете. Думаю, в моей работе... в том, что мне рассказывают, есть что-то такое, что мне до сих пор не удавалось услышать достаточно хорошо.

М.: Правильно ли я понимаю, что в рассказе Лиэнн и в том, что вы рассказали о затронувших вас аспектах, есть нечто, что будет способствовать большему вниманию к историям других женщин? Вы сможете услышать в их рассказах то, чего бы вы раньше не расслышали?

Джон: Точно! Именно это я и имею в виду.

Когда я интервьюировал Лиэнн во время фазы пересказа пересказа, у неё было очень много чувств. Рассказ Джона о резонансе, параллель, которую удалось провести между тем, что она говорила, и тем, как вела себя его мать, его признание катарсиса глубоко затронули её. Было очевидно, что для Лиэнн это является противоядием от её выводов, что она никудышная мать и вообще нестоящий человек. Лиэнн сказала, что ей стало легче, с неё как бы сняли часть груза, и теперь она видит новые возможности делать что-то, чтобы справиться с беспокойством об Эми, чтобы направить его в конструктивное русло. На рисунке 4.2 я разметил пересказ Джона на карте работы с внешними свидетелями.

Тенденция «уходить в автобиографию» может быть предотвращена, если терапевты, рассказывая внешним свидетелям о традиции признания, связанной с пересказами, подчеркнут, что в ходе пересказа лучше обращать внимание не на хорошо известные им события их собственной жизни, а на те переживания, которые скорее всего оказались бы за пределами привычных воспоминаний или были бы освещены очень скупо. Об этом лучше сказать заранее, до того как свидетели сосредоточатся на слушании историй.

Как реагировать на принижение собственных заслуг

Когда внешних свидетелей просят признать имеющий место в их актуальном опыте катарсис, некоторые из них прибегают к принижению себя. Например: «Когда я услышала, что пережила Джоан, как она справилась с тем, что ей довелось испытать, я осознала, что я-то в своё время так не смогла. Джоан гораздо лучше преодолела эту ситуацию, чем я тогда — или вообще когда бы то ни было». Такого рода принижение собственной жизни ради возвышения жизни другого в ста процентах случаев воспринимается как непомогающий ход, потому что приводит к ощущению непонятости, и соответственно чувство соприкосновения жизней общими темами ослабевает. Другой риск такого поведения состоит в том, что при этом конструируется героическая идентичность человека, чья жизнь находится в центре церемонии признания самоопределения. Хотя героические повествования, сказания о подвигах одиночек стали довольно популярны в современной культуре, они могут очень сильно изолировать людей, которых представляют в качестве героев, и вызывать у них чувство отчуждения.

Как реагировать на выражение острой душевной боли

В силу своей структуры первая стадия церемонии признания самоопределения, как правило, содержит беседы, во время которых люди начинают осмысливать ранее игнорируемые инициативы и обнаруживать ростки позитивных подчинённых историй. К тому времени, когда люди, находящиеся в центре церемонии, занимают позицию слушателей, у внешних свидетелей, как правило, есть много материала, в котором можно укоренить их отклик. В этот момент внешние свидетели достаточно часто откликаются на те высказывания, которые особенно связаны с позитивными подчинёнными историями. Однако время от времени внешние свидетели «зацепляются» за слова и выражения, выражающие душевную боль, фрустрацию, страдание. В подобных обстоятельствах важно, чтобы терапевт задал вопросы, выводящие на первый план те ценности, мечты, надежды и т. д., которые подразумеваются в этих выражениях острой душевной боли. Например, если внешних свидетелей привлекли высказывания, отражающие страдание, можно попросить их поразмыслить, чему эта боль может быть свидетельством, о значимости каких вещей в жизни людей говорит это страдание. Если свидетелей привлекли слова, связанные с отчаянием, можно предложить им подумать, что это может выражать в терминах надежд, мечтаний людей о своей жизни. Если их привлекла скорбь, плач о пустоте жизни, можно предложить им поразмышлять о том, насколько важны для этого человека близкие, тёплые межличностные отношения.

Этот подход основывается на идеях Жака Деррида (Derrida, 1973, 1976, 1978). Хотя Деррида сосредотачивался на деконструкции текстов, я обнаружил, что его идеи могут быть очень полезны в контексте терапевтических бесед. Основная идея Деррида заключалась в том, что смысл фразы, слова, предложения опирается на слова, фразы и предложения, окружающие его. Человек может осмыслить нечто только посредством проведения различения между этим конкретным словом или выражением и всем остальным контекстом. В терапевтической ситуации это означает, что для того, чтобы найти выражение какому-нибудь жизненному переживанию, люди должны отличить это переживание от контрастирующих окружающих чувств, впечатлений и т. д. Например, для того, чтобы выразить отчаяние, человек должен отличить отчаяние от другого переживания, которое им не является, — например, от некоего переживания или опыта, обозначаемого как «надежда». Если человек испытывает сильную боль и страдание, надо помочь ему отстроиться от внешних событий, которые привели к этой боли, и понять, что эти переживания отражают потерю того, что для него в жизни очень ценно. Таким образом, страдание может быть понято как свидетельство того, что человек высоко ценил в жизни нечто, и это нечто было поругано. Длящееся эмоциональное страдание или горе может быть понято как дань тому, что человеку удаётся поддерживать контакт с жизненными ценностями, несмотря на разные противостоящие этому силы. Данный принцип и его приложение к терапевтической ситуации я более подробно описал в других публикациях (White, 2000, 2003).

Терапевты могут также выводить подразумеваемое на первый план во время третьей стадии расспрашивания внешних свидетелей (резонанс), если внешние свидетели рассказали о каких-то болезненных переживаниях в своей жизни. Это можно сделать, задав вопросы, предоставляющие возможность внешним свидетелям поговорить о том, что для них ценно и важно, что было затронуто высказываниями людей, чья жизнь находится в центре церемонии. Когда речь идёт о катарсисе, подразумеваемое может быть выведено на первый план за счёт вопросов, помогающих внешним свидетелям выйти за пределы выражения страдания, поняв, каким образом эти высказывания, проявления, могли бы их вывести, продвинуть в том или ином направлении.