Чтение онлайн

Зайдя в спальню, Алексей Палыч затолкнул портфель с украденным продуктом под шкаф и отправился в магазин.

Знакомая продавщица (в Кулеминске все продавщицы со всеми знакомы) взвесила десять килограммов картошки.

– Или своя кончилась?
– спросила она, хотя прекрасно знала, что Мухины картошкой не занимались.

– Да вот так...
– ответил Алексей Палыч, чувствуя себя белой вороной, потому что в Кулеминске картошку сажал даже сам директор крупяного завода.

– Неважная картошка, - сказала продавщица и шепнула: - Анне Максимовне скажите, чтобы зашла. Есть баночная селедка.

– Хорошая?
– наивно спросил Алексей Палыч.

– Да вы что!
– изумилась продавщица.
– К нам из города приходили, по пять кило брали.

И вот тут, размякнув, Алексей Палыч совершил первую ошибку. Сама по себе ошибка была незначительной, но, как увидим, будут другие ошибки, и это приведет к большому скандалу.

– Скажите, Клавдия Петровна...
– В Кулеминске все продавщицы носили имя Клавдия.
– Скажите, Клавдия Петровна, а что примерно едят дети месяцев трех-четырех?

– Мальчик или девочка?
– деловито осведомилась продавщица.

– Ну, скажем, мальчик...

– Мальчик...
– задумалась продавщица.
– Конечно, это все равно мальчик или девочка. Это я так спросила... У меня-то девочка. А вот у вас как раз мальчик, разве вы не знаете, чем его кормят?

– Он уже большой. А чем кормили раньше, забыл.

– Да и я забыла. Моей-то семь лет, все лопает, лишь бы побольше. А вам зачем?

– Просто так. Из любопытства.

– Из любопытства...
– протянула продавщица, и глаза ее нехорошо засветились.
– Ну, ясно, из любопытства... Как же назвали мальчика?

– Еще не назвали, - машинально ответил Алексей Палыч и тут же ужаснулся своим словам.
– Я хочу сказать... эти... родители... еще не придумали ему имя.

– Это за три месяца?!
– изумилась продавщица.

– Вот представьте себе...
– торопливо сказал Алексей Палыч.
– До свидания.

Алексей Палыч быстро повернулся и пошел к выходу. Продавщица смотрела ему вслед. Смотрела с интересом и подозрением, которые Алексею Палычу ничего хорошего не сулили.

Когда Алексей Палыч занес картошку домой, Анна Максимовна была занята кормлением Андрюши.

Впопыхах Алексей Палыч засунул портфель слишком далеко под шкаф, и теперь ему пришлось доставать с помощью кочерги. Чтобы заглушить шум, Алексей Палыч запел.

Стоя на коленях перед шкафом и шуруя кочергой, Алексей Палыч ненатуральным голосом бормотал нараспев какое-то "на-на-на, ля-ля-ля".

Если при этом учесть, что и натуральным-то голосом он не пел никогда, что голос его от природы был слегка дребезжащим и что распевал он чуть согнувшись, то можно представить, что до Анны Максимовны донеслось некое козлиное бормотание.

– Чего ты раскашлялся?
– крикнула она из соседней комнаты.
– Выпей таблетку, а то в школе совсем охрипнешь.

– Это я не кашляю, а пою, - отозвался Алексей Палыч.

– Еще не легче, - засмеялась Анна Максимовна.
– С чего же ты запел?

Выудив пыльный портфель, Алексей Палыч обтер его о пальто; поразмыслив, смахнул пыль с пальто одеялом, а одеяло перевернул на другую сторону.

Проходя через кухню, он приостановился у плиты, сказал "ля-ля-ля" и в тот же самый момент положил кочергу на место, стараясь не брякнуть.

– Что ты сказал?
– спросила невидимая Анна Максимовна.

– Я сказал "ля-ля", - ответил Алексей Палыч, внезапно рассердившись на себя и свое мельтешение.
– "Ля-ля" и больше ничего. Что ты удивляешься? Эти песни ты целый день слышишь по радио. Я побежал, Аня, уже пора.

И Алексей Палыч поспешно ушел, оставив жену в легком недоумении. Подозрений у нее пока никаких не было. Просто Алексей Палыч дважды за сегодняшнее утро проявил необычную самостоятельность: сделал выговор дочери и пытался что-то спеть. Особенно удивительным было последнее. Алексей Палыч не пел ни на праздниках, ни на днях рождения, рта не открывал: стеснялся. Ему даже и за других было неловко, если пели очень громко.

Поэтому легкомысленное "ля-ля", пропетое Алексеем Палычем, значило гораздо больше, чем могло показаться с самого начала. Это было отступление от правил, как будто Алексей Палыч на минуту перестал быть самим собой. Вот что выходило из простого "ля-ля".

И Анна Максимовна это отметила.

Отметила пока просто так, не делая никаких выводов.

Когда Алексей Палыч подошел к школе, было уже без десяти девять.

Со всех сторон тянулись к главному входу ученики. Те, что помладше, здоровались с Алексеем Палычем открыто и весело. Пожилые десятиклассники, боясь уронить свое достоинство, делали вид, что не замечают учителя, и здоровались, если только сталкивались с ним в упор.

Впрочем, в это утро Алексей Палыч и сам едва замечал своих учеников.

Он шел по двору, а взгляд его не отрывался от небольшой, обитой железом двери. В любой другой день он, не задумываясь, зашел бы на минуту в подвал и спокойно вышел бы оттуда, но сейчас ему казалось, что все это будет выглядеть подозрительно.

Тут он заметил, что с задней стороны школы отворилась дверь. Во двор вышла женщина и направилась прямо к подвалу. У входа в подвал она остановилась, подергала замок и, как показалось Алексею Палычу, даже постучала в дверь.

"Услышала ребенка!
– пронеслось в голове Алексея Палыча.
– Все пропало!"

Женщина заметила учителя и махнула ему рукой.

– Иди-ка сюда.

Алексей Палыч подошел. Лицо его было бледным и выглядело как лицо раскаявшегося злодея.

Это мог бы заметить каждый. Заметила это и стоявшая перед ним женщина, чему вовсе не удивилась. Она привыкла к тому, что все в школе были перед ней виноваты. Сама же она оказывалась всегда права.

К этому она тоже привыкла.

– Открой дверь.

– Зачем, Ефросинья Дмитриевна?
– робко спросил Алексей Палыч.

– Затем, что там у тебя мое ведро осталось. Еще с прошлого года. Или ты его уже уработал?

Сердце Алексея Палыча, опустившееся в низ живота, начало помаленьку всплывать кверху. Конечно, и в этом случае он был виноват. Именно он занял подвал, в котором уборщица Ефросинья Дмитриевна хранила свои ведра и щетки. С тех пор Ефросинья Дмитриевна малость его невзлюбила и стала называть на "ты", без имени-отчества.