Чтение онлайн

— Не потерял. Даже с собой привёз. Но это формальная часть исследования: хочу проверить, как пребывание в чужом мире влияет на память, — пояснил он.

Виктор кивнул без особого энтузиазма и начал рассказывать:

— Мой мир… — он запнулся и странно усмехнулся. — На самом деле он давно уже не мой, но какая разница? Тот мир очень похож на этот, но в нём нет магии…

Глоток крепкого алкоголя на пустой желудок и без закуски развязал журналисту язык. Виктор рассказывал о покинутом мире подробно и обстоятельно: говорил о государственном делении, о политическом устройстве, о военных конфликтах, о родной стране — великой, уникальной, удивительной и немного странной, как, впрочем, любая страна, если посмотреть на неё повнимательнее…

Рассказ ничуть не противоречил заметкам, которые Барри делал полгода назад, но по мере приближения к жизни самого Виктора парадоксальным образом терял краски и становился менее подробным. О родном городе журналист говорил мало, а название газеты, в которой работал, и вовсе не смог вспомнить.

— «Наш край»… — Виктор помотал головой, споря с самим собой. — «Наш регион»… Нет, как-то по-другому…

Он был озадачен куда больше Баррета, торопливо строчившего в своём толстом потрёпанном блокноте.

— А семья? — спросил учёный, не отрывая взгляда от строчек. — Расскажи мне о своей семье.

— У меня нет семьи, — неуверенно произнёс Виктор. И, чуть помолчав, спросил совсем уж глухо: — У меня была семья?

Барри поднял глаза. Журналист смотрел на него с непередаваемой смесью страха и надежды во взгляде. Учёный не сразу решился ответить.

— Да. У тебя была семья.

Виктор помолчал. Потянулся за бутылкой, щедро отхлебнул бренди, поморщился. И только потом потребовал:

— А теперь ты расскажи мне о моей семье.

Виктор не спал. Невозможно всерьёз назвать сном эту мешанину из навязчивых мыслей, смутных видений и обрывков отредактированной памяти. Рассказ Барри скальпелем пропорол невидимую пелену, скрывавшую от Виктора прошлое. Так рвётся полупрозрачная плёнка под толстой кожурой граната, открывая скопление кроваво-алых зёрен. Он, оказывается, успел забыть их вкус…

Виктор вспомнил какие-то выборы. Кого и куда избирали — неважно. Главное — шумный день в редакции, а потом не менее суматошная ночь. Постоянные сводки избиркома под коньяк, конфеты и сплетни. Про «нашего», которого продвигали всеми правдами и неправдами. Про соперников, которых аккуратно, но методично «топили» весь последний год… И наш-то, конечно, тот ещё упырь, но те-то — вурдалаки похуже, честное пионерское! Вадик так и сказал: «Честное пионерское!» Ударил себя кулаком в грудь и запил восклицание буржуйским коньяком, привезённым месяц назад с загнивающего Запада…

Виктор заворочался, перевернул горячую подушку, уткнулся щекой в приятную прохладу.

Он вспомнил своё первое настоящее свидание. Эффектный, хоть и неуместный в пиццерии «взрослый» костюм, который Виктор (тогда ещё Витя, Витёк, Витус) совершенно не умел носить. Конец мая. Измученные жарой цветы в потных руках. Он так и не рискнул раздеться до рубашки, застеснявшись взмокшей под плотным пиджаком спины. Лицо девушки стёрлось. Вспоминались только вульгарный макияж, пытающийся скрыть неловкую неопытность, да смелый вырез платья. Виктору было шестнадцать. Его всё устраивало.

Журналист встал, дошёл до кухни, глотнул ледяной воды и вернулся в постель.

Он попытался восстановить в памяти образ матери.

Нежные руки, всегда готовые обнять и защитить. Светящиеся любовью глаза… Нет, не то. Шаблон, подкинутый воображением.

Усталое, будто слегка помятое и выцветшее лицо. Сутулая спина, согнувшаяся под бременем забот… Нет, снова чужое, прилетевшее невесть откуда.

Где-то там, за клочковато-серой пеленой, скрывалось его настоящее прошлое. Так близко, а всё равно не достать, не вернуть.

Виктор дотянулся до телефона. Не вставая, набрал номер Баррета.

— А меня из того мира тоже стёрли? — спросил без приветствия.

— Что?

Три часа ночи — не лучшее время для серьёзных вопросов.

— Вот ты говоришь, что у меня была мама, — мрачно объяснил Виктор. — Меня из её памяти удалили? Или она живёт там одна и до сих пор не знает, куда пропал её сын?

В голове всё ещё шумел алкоголь. К горлу подкатывал пьяный бабский всхлип.

— Не знаю. — Голос Барри звучал растерянно и виновато, будто учёный был лично причастен к тому, что его друг остался без прошлого. — Я правда не знаю.

Виктор выждал несколько дней, наблюдая за эффектом от своей невольной выходки. Новость прочно обосновалась в топах и на первых полосах. Телефон Иномирца разрывался от звонков, электронная почта захлёбывалась вопросами. Виктор отмалчивался. Он хотел убедиться, что продажи билетов на финал «Грани возможного» остановятся, а потом во всеуслышание объявить, что громкое заявление было шуткой. Провокацией. Социальным экспериментом. Он будет выглядеть глупо, но это лучше, чем угробить собственное детище. В конце концов, кроме этого проекта у него здесь ничего нет.

Пара десятков человек сдали билеты сразу после объявления правил финала. Ещё столько же — в следующие два дня. Но этого никто не заметил, потому что продажи резко скакнули вверх. Через трое суток после скандальной речи почти все трибуны были забиты. Ни о каких признаниях больше не могло быть и речи. Коллеги, поначалу шокированные смелостью Виктора, теперь смотрели на него с возросшим уважением. Даже Совет Содружества, который, как опасался журналист, мог сказать своё веское слово, молчал. Приближались выборы, и политики боялись резких движений с непредсказуемым эффектом, поэтому предпочитали просто держаться подальше. Ситуация, похоже, устраивала всех. Кроме финалистов.

Первой сдалась циркачка.

— У меня семья, — просто сказала она за неделю до решающей даты. — А вы ненормальный.

Да, конечно. Он ненормальный. У неё семья. А у него нет. И как будто никогда не было…

Узнав о самоотводе соперницы, маг-здоровяк с облегчением последовал её примеру. Виктор остался без главных героев многообещающего действа. Информация тут же просочилась в прессу. Шоу рушилось. Объявление о том, что в связи с отказом финалистов от участия в решающем поединке любой может попытать счастья и претендовать на свой звёздный час в прямом эфире, не дало никакого эффекта. За два дня до заявленной даты ни одного желающего так и не нашлось.

Виктор заперся в квартире и отключил телефон, предупредив Ванду, что ему нужно всё обдумать. Отменять шоу было самоубийством: как с репутационной, так и с финансовой точки зрения. Неустойка, которую запросил Рамух Шу за срыв прибыльного мероприятия, была астрономической. Такого не потянуть ни самому Виктору, ни всему телеканалу. Да и гордость не позволяла ни сдаться, ни упрашивать финалистов вернуться хотя бы на условиях обычного, не смертельного поединка.

Гордость. Имя. Амбициозный телевизионный проект. Вот всё, с чем он остался в этом на первый взгляд таком дружелюбном мире. Лишённый прошлого, он закрутился в сиюминутном, растворился в работе, стал функцией. Приложением к собственному проекту. И если проект лопнет, так и не достигнув кульминации, с чем останется его создатель?