Чтение онлайн

Когда не помогло и это, Орфей взмолился кровавому Богу войны Аресу. Но и Арес не послал ему гибели.

Наступило второе утро, а певец не умирал, только потерял голос. Он хрипел, но все еще молился, правда, теперь только Аиду. Орфей смиренно просил Аида вернуть ему возлюбленную или забрать его к ней, в свое царство мертвых.

Переходя то на крик, то на хрип, то на шепот, певец молился трое суток у тела Эвридики.

На четвертые сутки он замолчал и, более не издав ни звука, стал собирать дрова для похорон.

Молча, с сухими глазами, он похоронил любимую. Только, когда улегся последний всплеск пламени и дыма, взял в руки кифару. Поэт попытался запеть, но из глотки вышел глухой хрип. И тогда, обессиленный, певец, наконец, заплакал.

Орфей, скорее всего, сошел с ума: его песня, похожая на рыдание, рассказывала, что Боги разрешили ему вывести Эвридику из мира теней, но он не выполнил их условия, оглянулся - и потерял ее, теперь уже навсегда...

– Ты что, совсем?
– Лон чуть ли не заикаться начал, когда увидел слезы на лице Касс.

Она глядела на него, с трудом отрываясь от видения, не понимая, что происходит.

– Это как называется?

Губы Лона побелели от ярости.
– Вот этот кретин произвел на тебя такое впечатление? Я - нет, а он - да?

– О чем ты?
– пролепетала Касс и окончательно пришла в себя.

Чем завоевал Орф любовь публики? А его, безусловно, любили. Под аплодисменты, певец кланялся. Вид его говорил о полном отречении от реальности.

– Непостижимо, - только и сказал Лон.

– Знаешь, я его не слышала, - призналась Касс.

– Ничего не потеряла, - отрезал он.
– Страсти почему-то ползают... Мраморное тело... Короче, весь идиотский арсенал.
– Лон помолчал, потом добавил, уже спокойно: - Ну что ж, послушаем теперь Уэшеми...
– и ворчливо добавил: - Раз уж все ударились в поэзию в этом мире... Даже заезжие халдеи...

– Для чего бывает поэзия?
– прошептала Касс и с мольбой посмотрела на Лона.
– Для чего бывает любовь?

– Для того, чтобы ею заниматься, - не задумываясь, ответил тот. И прибавил: - Тише, послушаем этого, дома поговорим.

С первых же аккордов стало ясно: то, что делал "этот", оказалось совершенно другим и не походило ни на утонченную лирику Лона, ни на вульгарный бред Орфа.

Уэшеми пел высоким, слегка хрипловатым тенором. Первая его песня, о мелочности суеты, наводила на вполне конкретные размышления, все о том же, о чем за минуту до начала его выступления думала Касс. Вернее, беседовали в ее воображении Орфей и Эвридика.

– Вот это техника, - шепнул Лон.
– А ты говоришь, Орф.

– Техника? Ты замечаешь только технику?
– не удержалась, ахнула Касс.

– А что ж еще?
– Лон пожал плечами.
– Филосовские трактаты в стихах меня, уж прости великодушно, не очень вдохновляют... А техника игры высокая. Пожалуй, и стихосложения...

Касс почувствовала, что если он сию минуту не замолчит, она сотворит что-то или взорвется от раздражения. Девушка дернула головой в сторону от Лона и, сперва нарочито, а потом по-настоящему внимательно стала слушать и рассматривать Уэшеми.

Лицо его оказалось по-актерски подвижным. Певец смешно изображал разные проявления суеты: лень, ложь, глупость, спесь, зависть, скупость. Когда он дошел до рефрена: "Если только вдуматься", Касс задрожала. Ей показалось, музыкант играет не на тере, а на ней самой: струнный звук забился уже не где-то в стороне, а внутри нее. Конкретные размышления разъехались до неопределенных абстракций, которых она не понимала, только чувствовала всем своим существом.

Вторая песня исполнялась в нервном и быстром ритме. Струны теры едва не лопались под сильными пальцами; в унисон рвались невидимые, но хорошо осязаемые струны в душе Прекрасной Девы.

Звук голоса поэта стал нестерпимо высоким, будто в нем самом билась, рвалась натянутая струна, когда певец передавал полет четырех птиц. "Птица-жалость, птица верность, птица-горестная совесть, птица-честь", которые "от обиды улетают, от обмана умирают" и "лишь одни на слабых крыльях могут жизнь мою пронесть".

Глаза Уэшеми горели мятежным зеленым светом и не имели дна.

Он пел о том, что поэту суждено часто умирать, "чтоб чью-то совесть растревожить", что поэт "должен боль и грех познать, чтоб успокаивать сердца". ***

Трудно было сразу разобраться в смысле этих слов. Над "частым умиранием" еще предстояло подумать, может, раздумывать долго, мучительно. Переносный смысл: всякий раз поэт умирает, когда поет? Буквальный? Поэт умирает много раз? Или все же переносный? Человек умирает много раз, но смерть поэта - нечто другое, отличное от смерти обыкновенных людей?

Нет, дело даже было не в конкретном смысле конкретных слов, в чем-то, совершенно другом. Струнный перебор, особый, не обычный... Тембр голоса, по-особому, трогательный... Ну, и смысл. Конечно, тоже... Или волны... Невидимые, неведомые, настроенные друг на друга волны...

Касс не знала причин сумасшествия, она даже не поняла еще, что сошла с ума. Она вообще не могла понимать, только чувствовать. Что-то раздирало все ее существо, что-то сильное, мучительное, пронзительное, долгое, острое. Она перестала ощущать себя и других, перестала сначала думать, а потом и чувствовать, сама вне своего тела стала одновременно своей болью и своим наслаждением. Она оторвалась от земли, она парила над собой, над другими, - и ничего не видела. Ничего, кроме лица Уэшеми. Вернее, живущих отдельной жизнью огромных зеленых глаз.

В тот самый миг, когда закончилась песня, рухнули неведомые опоры, где-то внутри девушки прорвался и хлынул горячий поток.

Касс оттолкнула кого-то, кто стоял на пути, ей показалось, это была Эрида, быстрее мысли метнулась к ложу, на котором сидел Уэшеми, и упала перед ним на колени.

Она целовала руки поэта, и все более и более ясно видела проступавшую на них кровь, которая сочилась из ран на кистях: очевидно, ладони были пробиты насквозь чем-то крепким и острым.

Уже теряя сознание, Касс почувствовала, что ее оттаскивают и несут куда-то сильные руки. Верно, это были руки Лона Апола.

*** Строчки из песни А. Дольского "Четыре ангела".

Первым включилось зрение.

Из сплошной серой массы стали выявляться отдельные, серые же тени. Постепенно тени обросли плотью, зашевелились, превратились в живую толпу. Должно было пройти некоторое время прежде, чем стало ясно: толпа движется не совсем хаотично, вернее, совсем не хаотично. Река бесцветных призраков текла в одном направлении.