Чтение онлайн

Эди-Энуна моментально избавился от метлы и смущения. Он заявил, что не по своему желанию вынужден был взяться за эту работу. Но когда он оглянулся, светская улыбка погасла на его губах: в дверях стояла его мамаша, пани Весела.

«Энунчик, мальчик мой, что это ты так долго?» — хотела она окликнуть его. Но когда она услышала то, что услышала, увидела своего сына развязно подпирающим стену с руками в карманах, заметила, что он, по всей видимости, очаровывает одновременно двух девушек, обратила внимание на его щегольской светлый зачес и дерзкие веселые глаза, она сразу же изменила свой замысел:

— Эдуард! — позвала она его строго. — В лавку! И быстро!

Уне она заявила, что нечего всяким намалеванным кривлякам отрывать от дела работающих парней. На Катю она строго посмотрела, всю ее оглядела, как бы не одобряя ее длинных холщовых брюк и рубахи, перешедшей к ней от Станды, и затем величественно удалилась.

Катя неоднократно слышала, что можно провалиться от стыда. Сейчас она желала только одного: научиться этому искусству. Провалиться, исчезнуть, уйти в небытие, только не быть тут, на главной улице Гайенки, где идущие мимо люди замечают с усмешкой:

«Ну и задала же пани Весела этим девчонкам!»

Но чудеса случаются только в сказках. Кате пришлось претерпеть эту горькую минуту, пережить триумф Энуновой матери, выслушать нелестное замечание Уны и увидеть высунутый язык. Она чувствовала, что от стыда у нее даже спина покраснела. Она осторожно осмотрелась: не видел ли ее кто-нибудь из бабушкиных знакомых или кто-нибудь из семейства Лоуды.

— Ну и сумасшедшая баба! — сказала Уна, она же Джун, по адресу пани Веселой и предложила Кате: — Пойдем! Не будем тут стоять людям на смех.

Через несколько шагов Уна заметила, что Эди все равно отсюда смоется, потому что он ловкий парень. Удивительно ловкий! Ну что ж, у каждого свое мнение и свой вкус.

Они ходили по городскому парку и молчали.

— Привет дамам! — произнес сзади них голос с удивительно вежливой интонацией. — Я уже думал, вы не объявитесь!

Это оказался Эди — Энуна Веселый в своем самом что ни на есть нарядном виде, при галстуке, на котором был изображен дымящийся пароход. Он — Энуна — шел в сопровождении своего приятеля, о котором Кате было известно только то, что у него поэтическое имя Яроуш и какие-то особенные усики: как будто вместо усов под косом очутились брови.

Джун и Эди состязались в остроумии, настроение у них было прекрасное, и они гордились тем, что могут перехитрить любого, даже строгую маменьку. Катя и Яроуш молчали. У него были грустные выпуклые глаза, и он то и дело обращался к своему приятелю с вопросом:

— Ну, так пошли? — словно просил его о помощи.

Катя думала о том, что теперь Уна, наверное, с удовольствием задержится в Гайенке, коль скоро она встретила здесь знакомого из своей пражской компании. Она глубоко вздохнула. Трудно протянуть гостю — даже нежданному и незваному — руку со словами: «Очень мило, что ты приехала, но ты уж… извини меня!»

Из этих печальных раздумий Катю вывел голос Энуны:

— Что вы тащитесь, как две мокрые курицы? Яроуш, ты должен ее развлекать. Вот так, посмотри!

И он взял Катю под руку, чтобы показать приятелю, как весело и галантно нужно обходиться с молодыми дамами.

Он провел Катю взад и вперед по дорожке, по той самой дорожке гайенского парка, где езда на велосипеде разрешается. И как раз в это время проезжал велосипед. Сидел на нем Зденек Вылетял. Он яростно зазвонил, мрачно нахмурился и даже не поздоровался, точно с Катей вообще не был знаком. Объехал — и дальше.

— Отпустите меня… Отпусти! — сердилась Катя.

Но Энуне ее злость доставляла огромное удовольствие. Он еще крепче прижимал ее руку.

— Пусти!.. Плыви отсюда! — обратилась Катя к владельцу парохода на роскошном галстуке.

Он отпустил ее, с вызывающим видом вытер руки и что-то сказал насчет противных девчонок.

— Идем, — обратилась Катя к Уне. — Пойдем домой! Мне все это не нравится.

Уна возразила, что ей как раз нравится, и девушки стали спорить. Не из-за пана Веселого — он Катю не интересовал, — просто нужен был какой-нибудь предлог для ссоры, а она назревала еще со вчерашнего дня.

Обе наговорили друг другу много справедливых, но еще больше резких, ненужных слов.

Так иногда кончается дружба.

— Ты со мной дружила потому, — произнесла Катя медленно, взвешивая слова: ей казалось, что Уна будет пристыжена, — потому что ты у меня списывала все задания. Я тебе делала даже чертежи!

У нее было еще много, что сказать, но не могла же она корить Уну за взятые и не возвращенные кроны, шарф, вязаные перчатки. О таких вещах не говорят — достаточно было вспомнить, как торопливо переписывала Уна решенные ею задачки по математике к себе в тетрадь.

— Да ну! А ты как думала? — презрительно бросила Дворжачкова. — Само собой разумеется! Зачем мне нужно было водиться с такой девчонкой, как ты? Гулять с тобой, ходить на детскую площадку? «Мамочка, прошу тебя», «мамочка, можно мне?». С ума сойти!

Катя поняла, что Уна ее передразнивает. В глазах ее зажглись зеленые огоньки:

— Дворжачкова, берегись!

— Кого? Тебя? — спросила Уна заносчиво, уверенная в своей правоте и неизбежной победе. — Вы подумайте, — обратилась она к своим кавалерам, — я должна ее бояться! А ведь она хотела уйти из школы и пойти работать. Вот она какая, эта расчудесная Катрин!

У Яроуша покраснели уши, он стоял и, ковыряя носком ботинка песок, повторял:

— Ну, так пошли?

А Энуна веселился вовсю. Это было вполне в его вкусе:

— Подеритесь, синьорины, да покрепче! Финальный свисток за мной!

И вдруг Катя поняла, как все это глупо, как неприятно и смешно.

— До свидания! — сказала она неожиданно, как будто до этого они судачили о погоде или каких-нибудь повседневных делах. — До свидания! — И ушла.

Она слышала, как вдогонку ей что-то кричали; не без злорадства она отметила, что у Уны от злости срывается голос. И еще обратила внимание на то, что вслед ей никто не засмеялся.

В саду и в доме стояла тишина. Катя побежала к палаткам. Нигде никого. В кухне громко тикали часы, между окнами жужжала застрявшая муха.

Катя поднялась в мансарду. Схватила дорожную сумку Уны и тут же опустила на пол — сумка раскрылась, как разинутая голодная пасть. На незастеленной постели лежала одна, на полу другая часть цветастой пижамы. Обе полетели, шурша, в эту пасть. А за ними — расческа, туфли, помада, один чулок (другого Катя не могла найти) и еще какое-то белье. Увидев шелковое платье, которое вчера вечером казалось ей восхитительным, Катя заколебалась. Не может же она скомкать его и сунуть в сумку! Она повесила его на плечики и защелкнула замки на сумке.