Чтение онлайн

— Но позвольте… — вскричал Подлинник.

— Не позволю! — ответил Баллюстрадников.

— Спросите кого угодно. И все вам скажут, что нельзя резать курицу, которая несет золотые яйца.

— Пожалуйста. Под окном весь Колоколамск. Я не возражаю против здоровой критики моих предположений. Спросите.

Председатель лжеартели ударил по оконной раме, как Рауль де Нанжи в четвертом действии оперы "Гугеноты", и предстал перед толпой.

— Граждане! — завопил он. — Что делать с курицей?

И среди кристальной тишины раздался бодрый голосок стоявшего впереди всех старичка с седой бородой ниже колен:

— А что с ей делать, с курицей-то?

— Заре-езать! — закричали все.

— В таком случае я в долю! — воскликнул мосье Подлинник и ринулся за курицей, которая никак не давалась в руки дудочника.

В происшедшем замешательстве курица выскочила в окно и, пролетев над толпой, поскакала по Бездокладной улице. Преследователи, стукаясь головами о раму, выбросились на улицу и начали погоню.

Через минуту соотношение сил определилось так.

По пустой, нудной улице, подымая пыль, катилась курица Барышня. В десяти метрах от нее на длинных ногах поспешал человек-верста. За ним, голова в голову, мчались Евтушевский с Подлинником, а еще позади нестройной кучей с криками бежали колоколамцы. Кавалькаду замыкала мадам Подлинник со столовым ножом в руке.

На площади Барышню, вмешавшуюся в общество простых колоколамских кур, схватили, умертвили и выпотрошили.

Золота в ней не было ни на грош.

Кто-то высказал предположение, что зарезали не ту курицу. И действительно, внешним своим видом Барышня ничем не отличалась от прочих колоколамских кур. Тогда началось поголовное избиение домашней птицы. Сгоряча резали и потрошили даже гусей и уток. Особенно свирепствовал председатель общества "Геть неграмотность". В общей свалке и неразберихе он зарезал индюка, принадлежавшего председателю общества "Геть рукопожатие".

Золотого фарша нигде не нашли.

Смеющегося Евтушевского увезли на телеге в психбольницу.

Когда милиция явилась в дом Евтушевского, чтобы описать оставшееся после него имущество, с подгнившего бревенчатого потолка тяжело, как гиря, упал и покатился по полу какой-то круглый предмет, обернутый в бумажку.

В бумажке оказалось золотой яйцо, точь-в-точь как первое. Была и 56-я проба. Но кроме этого на яйце были каллиграфически выгравированы слова: "С новым годом!"

На бумажке была надпись:

"Передать С.Т. Евтушевскому. Дорогой сын! Эти два яйца — все, что осталось у меня после долгой и беспорочной службы в пробирной палатке. Когда-нибудь эти яички тебя порадуют. Твой папа Тигрий Евтушевский".

… Автобус шел по правому берегу Куры. В этом месте в нее вливается Арагва. Течение обеих рек столь быстро, что воды их смешиваются не сразу: темная вода Куры мчится рядом со светлой водой Арагвы.

— Что вам это напоминает, Сеня? — вдруг спросил Остап.

— Картину Эль-Греко.

— А мне — ветчину, — вздохнул Бендер.

На высокой голой горе показались развалины монастыря Джаварис-Сакдари.

Гражданин с пуговкой поспешно достал путеводитель и, с трудом соединяя прыгающие перед его глазами строчки, начал читать:

Немного лет тому назад,

Там где, сливаяся, шумят,

Обнявшись, будто две сестры,

Струи Арагвы и Куры

Был монастырь. Из-за горы

И нынче видит пешеход…

— А вы знаете стихи о Кавказе? — вдруг спросил он Остапа.

— Да, я знаю стихи о Кавказе, — Бендер медленно, очень медленно, улыбнулся. Ему казалось, что увидев его улыбку, гражданин с криком бросится в двухцветный поток. Но этого не произошло.

— Вот и у вас настроение улучшилось, — умилился он. — Правда, Лелечка, у нашего друга настроение улучшилось? Ну читайте же, читайте!

— Скажите шоферу, что у вашего друга детства улучшилось настроение и я в вашем полном распоряжении, — выставил условие Остап.

— Товарищ шофер, у моего друга детства, соседа и сослуживца улучшилось настроение! — гражданин в кепочке наслаждался своей изобретательностью.

Остап прочистил горло:

Терек, Терек, ты быстер,

Ты ведь не овечка.

В порошок меня бы стер

Этот самый речка.

Душечка радостно захлопал в ладоши:

— Это Лермонтов?

— Нет, его побочный сын Лермонтов-Ингушский…

В это время водитель остановил автобус, чтобы собрать "благодарность" с безбилетных пассажиров, едущих до конечной. Когда он уставился вопросительно на Остапа, тот указательным пальцем перевел его взгляд на гражданина в кепочке.

— Лелик! У меня как назло ни гроша. Отблагодари товарища. В Пензе сочтемся.

— Но меня зовут Шурик! Я из Харькова и не собираюсь ни за кого платить!

— Вот он всегда так… — с обидой в голосе произнес Остап, смахнул воображаемую слезу и отвернулся к окну. — А когда последний раз гудели в ресторане, расплачивался, между прочим, я…

— Дорогой, это правда?! — раскрыла наконец рот Лелечка.

— Слушай ты, пензенский детский друг, я в вашу дружба-любов не лезу. Деньги гони! — заорал шофер. — Двадцать рублей.

— Но того-то молодого человека я в первый раз вижу — пытался облегчить свою участь Шурик.

— Ага! — обрадовался шофер. — Сам сознался! Значит, этого знаешь!

Шурику ничего не оставалось, как расплатиться. Он протянул водителю двадцатипятирублевую ассигнацию, не забыв упомянуть о пяти рублях сдачи. Сдачу, правда, ловким движением руки забрал Остап, "для ровного счета".

— Эти пять рублей, — несколько раз повторил он Сене, — для меня дороже тысячи. Фортуна повернулась к нам лицом!

Впрочем, похоже было, что убеждал он самого себя.

Что же касается гражданина в кепочке, то за весь остаток пути он не проронил ни слова.