Чтение онлайн

Сделав несколько шагов к стене, императрица повторила вопрос.

– Произошло то, что давно можно было уже предвидеть, – твердо заявил генерал-губернатор.

– Но кто же зачинщики? И как могло обойтись здесь без вас?

– Участвовало множество лиц из различных классов общества. Совершенно различных, – фон дер Пален вздернул подбородок вверх, будто указывая под крышу замка. – Я, в самом деле, знал обо всем и решился участвовать, чтобы спасти императорскую фамилию… всю императорскую фамилию от более великих несчастий.

Мария Федоровна сжала руками горло.

– И я осмелюсь предложить вам, Ваше Величество, вернуться в свои покои. А лучше всего бы уехать в Зимний. Я же должен успокоить войска. Гвардия, знаете ли, неспокойна. Император Александр…

– Александр! Но кто провозгласил его императором?

– Голос народа.

– Ach so! [11] И кто же слышал этот голос народа?!

– Тот, кому положено это по должности… – Генерал-губернатор нарисовал на лице улыбку и учтивейше поклонился. – Еще раз почтительно прошу меня извинить…

Он побежал вниз почти великанскими шагами, отмахивая по паре ступенек разом. Фон Ливен почтительно поддержала вдруг ослабевшую императрицу.

– Ваше Величество, вернемся.

Та оттолкнула руку и выпрямилась.

– Нет, я хочу видеть своего сына. Вниз, вниз. Я буду смотреть ему прямо в глаза…

Преображенский полк подошел к дворцу еще до полуночи. Генерал-лейтенант Талызин построил два своих батальона и крикнул, подъехав к колонне:

– Братцы! Вы меня знаете! Доверяйте и идите за мной!..

Холодно было в Петербурге в ночь 11 марта 1801 года. Подошвы сапог скользили по схватившимся лужам, и обмерзшее древко эспантона жгло ладони даже через перчатки. Валериан двигался в общем строю, плохо представляя, куда и зачем ведет их полковой командир, но, как и советовал ему Бутков, подчинялся безропотно общему движению.

По Садовой аллее гвардейцы прошли сквозь ворота, раскрытые заранее, протопали через канал по опущенному согласно плану мосту и развернулись на коннетабле – предзамковой площади. Вместе с семеновцами, которых уже привел туда генерал Депрерадович, они образовали каре в три фаса, вместо четвертого виднелись Воскресенские ворота Михайловского. Конная статуя Петра оказалась к гвардейцам тылом, словно великому государю сделалось стыдно за бывших своих «потешных».

Тучи перепуганных птиц – галок, ворон – поднялись с деревьев над площадью, каркали, хлопали крыльями. Солдаты, без того встревоженные, закрестились, задвигались, зароптали. Талызин послал за Паленом.

Скоро генерал-губернатор показался из внутреннего двора. С ним, отставая на пару шагов, торопился и Александр. Вдвоем они перешли тройной мост и вошли внутрь каре.

Пален набрал воздуха и прокричал, перекрывая вороний грай:

– Ребята! Государь наш скончался! Вот новый наш император! Ура!..

Ему ответили только семеновцы и два офицера Преображенского.

Уголком глаза Пален заметил, что Александр побелел и вот-вот потеряет сознание. В первый раз он услышал, что отец его мертв. На императора надежды не было, граф продолжал действовать сам. Он подбежал к преображенцам и повторил свою речь еще громче, пространнее и убедительней.

– …Вашу мать! Императору Александру – ура!

– Ура! – угрюмо и коротко гаркнули зеленые мундиры без радостного раската.

Но Палену и этого показалось довольно.

– Кто хочет увидеть покойного государя? Я проведу.

От рядов первого батальона на два шага вперед вышел офицер. Мадатов узнал дюжую фигуру Буткова. Следом за ним протолкались унтеры и пол-десятка солдат.

– За мной! – скомандовал граф и повернул небольшой отряд к замку.

Александра вели в ту же сторону, поддерживая под руки, офицеры Семеновского полка.

– Ваше Величество! Пожалуйте в апартаменты, – кинул ему Пален, едва поравнявшись.

– Ах, граф, – едва пошевелил непослушными губами тот, кто еще несколько часов назад был только великим князем. – Вы обещали…

Но Пален не расположен был объясняться.

– Не разбивши яиц, яичницу не изжаришь…

Он чувствовал, что совершает Историю. Лучший свой ход он сделал двенадцать часов назад. Когда Павел дал ему понять, что знает о составленном против него заговоре, Пален сказал, что и ему сия конспирология ведома. Он-де нарочно притворился участником комплота, чтобы выявить всех зачинщиков. Пока назвал главного. Павел Петрович продиктовал приказ – назавтра заключить цесаревича в крепость, до тех пор держать под домашним арестом. С этой бумагой генерал-губернатор поспешил к Александру. И тот, изрядно напуганный, отбросил все колебания и благословил выступить сегодняшней ночью. С одним только условием, на которое Пален согласился немедленно, хотя и знал, что оно неисполнимо…

Талызин отобрал два взвода и повел в замок, следом за Паленом. Прошли арку, пересекли двор наискосок, направо, поднялись по широким ступеням.

– Станете здесь, прапорщик, – кинул генерал Мадатову. – С вами полвзвода. За этими дверями комнаты великого князя. Никакого своеволия. Никакого насилия. За порядок вы отвечаете мне. Мне, прапорщик, и только мне. Ясно?!

Валериан вытянулся во фронт. Талызин ушел, забрав с собой остальных. Валериан расставил посты, ружья велел держать разряженными, но штыки примкнуть.

Через несколько минут он услышал шаги, и две пожилые дамы в легкой одежде вбежали из коридора. Мадатов узнал императрицу и сделал эспантоном на караул. Гренадеры его тоже стали смирно, тоже не готовились к действию.

Двери в покои отворились, и навстречу Марии Федоровне выбежали обе невестки. Елизавета была сдержана и величава, будто уже видела себя рядом с императором Всероссийским. Анна рыдала, рассказывала, как к ним в спальню ввалился пьяный Платон Зубов, разбудил Константина; пока их высочества поднимались, даже не отвернулся, сидел, закинув ногу на ногу, на крышке стола.

Валериан слушал чужую, непонятную ему речь и мрачнел. Сам он от женщин опасности не ожидал, но друг другу они могли нанести вред немалый. А генерал Талызин приказал ему следить за порядком.

Императрица вдруг зашаталась и оперлась на руку второй дамы. Молодые засуетились и закричали. Из покоев выскочила еще одна девушка со стаканом воды. Пожилая приняла его и потянулась к губам императрицы.

Валериан перехватил руку.

– Сама!

Фон Ливен вздрогнула. Чернявый, носатый офицер-преображенец был немногословен, мрачен и груб. Хватка у него была словно железная.