Чтение онлайн

Фридон слушал своего товарища совершенно спокойно, но Лазарев невольно поежился.

– Ты бы видел, уважаемый Минас, что эти персы натворили в Тифлисе!.. Когда Ага-Мохаммед понял, что Шушинская крепость так и останется девственной, что не ему, скопцу, взломать эту красавицу, он отправился в Грузию…

– Можешь не повторять, – прервал его Минас. – В Петербург приехал купец Артемий Богданов, он был в городе спустя день после ухода персов. Я уже знаю подробности. И жалею, что не забыл их по сегодняшний день.

– Мужчина должен видеть и помнить, – проворчал угрюмо Джимшид. – И мстить. За Тифлис, за Гянджу и за Шушу.

– Ты же сказал, что вам удалось отстоять крепость.

– В тот раз – да. Но на следующий год Ага-Мохаммед появился снова. А перед ним пришел голод. Сначала персы вычистили страну до последнего перышка когда шли на Тифлис, и когда возвращались. А потом обрушилась засуха…

– Люди съели скот, птицу, зерно… – печально поддакнул Фридон. – В моих селах крестьяне начали собирать коренья.

– И мы поняли, что нам больше не удержаться. Этот великий скопец, Ахта-хан, – Джимшид произнес кличку будто бы сплюнул, – правильно выбрал время. Ибрагим-хан бежал к тестю – аварскому хану. Я попытался увести своих людей в Грузию. Нас нагнали на половине дороги. Моя дружина могла бы ускакать в горы, под нами были славные кони, но рядом шли и пешие, и женщины с детьми, и просто крестьянские семьи. Кто мужчина, тот принимает бой – сказал я. И мы повернулись к персам…

– А мальчик? – почти выкрикнул Лазарев. – Он тоже остался с вами?

Джимшид устало кивнул.

– Но ему повезло. Два десятка моих людей все-таки вырвались, и он был среди уцелевших… Мы заняли самое узкое место в ущелье и дрались, чтобы женщины и крестьяне смогли подняться по узкой тропинке… Я оглянулся в очередной раз и понял, что люди уже ушли. Крикнул воинам, тем, что еще остались в живых, что можно подумать и о себе. Но тут меня ударили в голову, и я рухнул вместе с конем…

Джимшид опомнился, когда кто-то пнул его сапогом в бок. Он застонал от резкой, неожиданной боли и тут же пожалел, что не смог удержаться.

– Этот живой! – крикнули рядом. – Саддык-хан! Их начальник жив! Тот, за кем мы так бешено скакали с рассвета…

Сильные руки поставили Джимшида на ноги, повернув его против света. Ему слепили глаза острые лучи полуденного солнца, ему мешала видеть кровь, стекающая из раны на лбу.

Кто-то скомандовал, и мелика потащили в сторону, подняли в воздух и опустили в седло. Лицом к хвосту лошади. Джимшид принял позор без слов; он чувствовал свою слабость, понимал, что от малейшего движения свалится под копыта. Он думал, успели ли пешие забраться достаточно высоко, смог ли кто-либо из его людей вырваться из-под сабель всадников Ага-Мохаммеда, что случилось с Ростомом…

Ему связали руки за спиной и начали сводить ноги.

– Переверните его! – прорычал голос, умеющий отдавать приказания.

Снова несколько рук вцепились в мелика, опять подняли его над седлом и посадили уже лицом к гриве. Кто-то с силой провел несколько раз по лицу тряпкой, отдирая засохшую кровь. Шахназаров открыл глаза.

Воин в блестящем панцире и чешуйчатом шлеме подъехал к нему вплотную.

– Ты хорошо бился, мелик. Мы повезем тебя с честью, как храброго воина. Шах велел доставить тебя. Унижать – такого приказа не было… Но – скажу честно – лучше бы тебе умереть прямо в этом ущелье…

Джимшид невольно вздрогнул и оглянулся. Насколько он мог видеть, повсюду лежали тела воинов: армяне, татары, персы. Спешившиеся победители снимали хорошие доспехи, забирали дорогое оружие, приканчивали тех, кто еще шевелился.

Отряд Саддык-хана вернулся вовремя, чтобы успеть подняться в Шушу вместе с прочим персидским войском. Мелик Шахназаров трясся в седле, еле удерживаясь от стона: затекали руки, примотанные к задней луке седла, ноги, крепко стянутые где-то под лошадиным брюхом, немела шея, перехваченная волосяным арканом. Он старался смотреть вверх, на ханский дворец, возвышавшийся на отвесной скале. Из этого орлиного гнезда, помнилось Джимшиду, можно было увидеть и серебристую ленту быстрой реки на юге, и белые шапки громадных гор на северо-западе. Никогда и никому не удалось бы взять эту крепость приступом. Никто не сумел бы привести ее к покорности. Если бы только не голодное время, не ум и хитрость Ага-Мохаммеда.

А шах тоже поднимался к Шуше, по той, единственной дороге, что вела к ее мощным воротам. Среди скал, среди отвесных стен и утесов тянулась колонна сарбазов. Впереди шли «бешеные», лучшие бойцы повелителя Ирана. За ними вели под уздцы коня самого Ага-Мохаммеда. Он смотрел вверх на башни Шуши, уходящие к облакам, и радовался, что успел короноваться на царство. Теперь в его руках вся бывшая империя великого Надир-шаха.

Когда-то он дал клятву – оставаться до тех пор правителем, а не царем, пока власть его не будет признана во всем Иране, от востока до запада. Он был терпелив. Мал ростом, сухощав, на лице его никто бы не сумел насчитать и пяти волос. Но мудрость Ага-Мохаммеда заключалась не в бороде. Он не забывал обид, он умел ждать, и он точно выбирал момент, когда нужно ударить. Он жалил больно и быстро, как юркие и ядовитые змеи пустыни. Он не прощал даже мертвых.

Еще Надир-шах, упирая свою пяту в Персию, приказал убить деда Ага-Мохаммеда, правителя племени Каджар, кочевавшего на севере, в Азербайджане [6] . А по смерти Надира новый шах – Керим – взял в заложники сына главы «красноголовых». Так, кизилбашами, называли каджаров из-за странных головных уборов. В свои шапки мужчины племени вплетали двенадцать красных полосок – по числу шиитских имамов.

Мальчишку забрали из родного становища, привезли в столицу, Шираз, и оскопили.

После на протяжении десятилетий он сновал незаметной тенью по коридорам дворца шахиншаха, впитывал знания, копил силы и злобу. Ненависть его была настолько сильна, что еще ребенком он носил в рукаве нож и резал незаметно ковры, закрывавшие пол и стены. Так мстил он за деда и за себя.

Двадцать лет Ага-Мохаммед пробирался к власти в Иране. Победив противников, перенес столицу империи в Тегеран. Приказал привезти туда и прах обидчиков – Надир-шаха и Керим-шаха. Их закопали под ступенями лестницы, по которой новый правитель Ирана каждый день спускался в тенистый сад. С мрачным удовольствием Ага-Мохаммед дважды в сутки попирал пятками двух главных своих врагов…

Ворота Шуши распахнулись, из них выбежала горстка людей. Джимшид прищурился против солнца – всмотрелся. Приближенные, самые доверенные лица при дворе Ибрагим-хана, те, что не смогли последовать за бывшим властителем, не успели спрятаться, рискнули остаться на месте и встретить повелителя персов.

Они подкрасили щеки, чтобы не так бросалась в глаза их белизна. Они приседали от страха, они били в ладони и пели песню, приличествующую этому случаю. Старинную песню с почти плясовым припевом: