Чтение онлайн

– Пришли, привели мы

страшилище-дракона,

Прогнали так, что след простыл,

хитрую лисицу…

«Бешеные» расступились, и телохранители вывели вперед шаха. Он морщил лицо и кивал головой в такт песне. И тогда персидские беки и сераскеры тоже начали выпевать простые слова:

– Пришли, привели мы

страшилище-дракона,

Прогнали так, что след простыл,

хитрую лисицу…

Жители Шуши произносили одну строчку, персы подхватывали вторую, все хлопали в ладоши и кружились, подпрыгивая…

Ага-Мохаммед остановил жеребца, ступил со стремени на спину подбежавшего телохранителя; с нее ему помогли спуститься на землю.

Все замерли в испуге, ожидая распоряжений, но шах дважды медленно хлопнул в ладоши, и песню запели снова…

– Пришли, привели мы

страшилище-дракона,

Прогнали так, что след простыл,

хитрую лисицу…

Сам страшный, свирепый дракон тоже выговаривал негромко слова, хлопал ладонями, кружился, подпрыгивал так, что развевались полы вышитого халата. Он мял узкие губы, пробовал улыбаться и был совершенно счастлив. Он – Ахта-хан, евнух, старый, низенький, сморщенный человек сумел распечатать величавую девственницу. Он благодарил Аллаха, что тот дал ему достаточно сил и терпения дожить до этого дня.

Шах остановился, и все смолкли разом. Его снова подсадили в седло, и персы двинулись дальше в город. Джимшид смотрел в спину Ага-Мохаммеду, и ему казалось, он понимает, о чем думает сейчас «Дракон», снова ставший свирепым страшилищем. Ахта-хан размышлял – как же он заставит себя запомнить непокорных жителей Карабаха.

Подъехав к дворцу, шах быстро прошел в покои. Мелика вместе с другими пленными втащили во двор и швырнули к забору. Оттуда Джимшид следил, как творил быстрый суд очередной «лев Ирана».

Ага-Мохаммед сидел у окна, завешенного высочайшей завесью – серапердой [7] . Он видел всех, его же – никто. «Бешеные» приводили жителей Шуши, чьи имена, к несчастью владельцев, застряли в мозгу Ахта-хана.

– Здесь ли такой-то? – опрашивал собравшихся писклявый голос, доносившийся из-за складок материи.

– Бяли теседиггин олум! – отвечал шаху несчастный. – Точно так, да буду я твоей жертвой!

– Будешь, – равнодушно подтверждало скрытое от мира страшилище.

Шесть человек посадили на кол в этот же день. Несчастные корчились на тонких металлических прутьях, а палачи стояли вокруг, держа в руках топоры, и подбивали обухами с торца, если им казалось, что казнь замедляется.

– Все, уже ничего не видно! – объявило чудовище, когда солнце начало скатываться за вершины западного хребта. – Завтра с рассветом мы начнем достраивать площадь вашего города. Мы сложим две пирамиды из ваших голов, и я думаю, что они встанут вровень с минаретами вашей мечети…

Холодно было этой ночью на воздухе. Джимшид прижался спиной к такому же, как он, пленнику и пытался успокоить себя простыми картинками. Семья уже, наверное, забралась высоко в горы. Женщины – жена и дочери – собирают хворост для небольшого костра, мужчины разделывают добычу, козу или серну, что там удалось подстрелить за пару часов охоты. Ростом тоже, наверное, работает своим острым ножом с рукояткой из оленьего рога. Джимшид сам подарил его мальчику, когда тому исполнилось десять…

Да и ему будет лучше почувствовать один короткий момент шеей острие боевого оружия, чем вопить от боли и ужаса, нанизываясь туловищем на железную ржавую палку…

Он так успокоил себя этими соображениями, что даже сумел задремать в самый холодный час. Проснулся уже после рассвета от криков, стука, скрежета, воплей. Толпа женщин, детей металась по двору, гоняя ногами странный предмет неправильной формы.

– Голова! – вдруг понял Джимшид и покрылся испариной. – Кто же из нас, несчастных, стал первой жертвой?…

Мертвая голова запрыгала по камням с отвратительным, хлюпающим звуком. Подкатилась к мелику, и тот вдруг увидел перед собой голые, впалые щеки самого Ага-Мохаммеда…

– Я слышал эту историю, – сказал Минас. – Но так и не знаю, что же уничтожило жестокого Ахта-хана.

– Он не выдержал своего счастья, – медленно ответил Фридон. – Такая победа совершенно затуманила разум шаха. Он объявил, что сложит отрубленные головы шушинцев выше их высочайшего минарета.

– Уважаемый Джимшид уже сказал нам об этом.

– Но пока он и другие ждали своей участи, отважный и прямой Саддык-хан спросил шаха – зачем повелителю Вселенной уничтожать своих подданных? Тот плюнул в него и сказал, что сложит два минарета из голов этих ослушников. И верх одного украсит глупой башкой самого Саддык-хана. А на другую ляжет голова Сафар-Али-бека, чтобы тот не смотрел в сторону, когда шах-ин-шах объявляет свое решение… Я думаю, обе жертвы, которым заранее объявили судьбу, вышли из шахской опочивальни, переглянулись и… А на следующий день наш Джимшид увидел у своих ног голову самого Ага-Мохаммеда.

– Меня развязали, и я тут же стал под знамена храброго Мамед-бека. Персы уходили, а мы подгоняли их, наскакивая то там, то здесь. Но потом в Шушу вернулся сам Ибрагим-хан. Ему сказали, что племянник собирается занять его место. Хан приказал убить своего лучшего воина и начал новый розыск, выясняя, кто же хлопал ладонями перед персами, а кто – за год перед этим так же радовался русским, подходившим к Гяндже. И вот тогда мы с уважаемым Фридоном и решили отправиться в Петербург.

Лазарев поднялся с дивана.

– Вы приехали, вы видели императора, вы добились своего. Осталось решить один вопрос. Совсем незначительный.

Властитель гавара Варанды набычился.

– Я не хочу заступать дорогу храброму мальчику. Но кто же будет драться, когда беда снова подойдет к нашему дому?

– Э-э! – возразил тут же Фридон. – Разве же мы деремся? Палим, закрыв глаза, наудачу, а нас бьют соседи со всех сторон. Может быть, русские научат его сражаться по-своему.

Шахназаров еще колебался.

– Ты же сам сказал, уважаемый Минас, что солдат в гвардии должен быть меликом или беком.