Чтение онлайн

Прозывался он теперь Лермонт-стихотворец. Умирая, он снова рождался и снова создавал поэзию, чтобы успеть сказать все, что хотел сказать.

Но всякий раз не успевал…

Юный корнет, стоявший тем вечером на реке Клязьме, снова печалился оттого, что чувствовал у себя глубоко внутри, чему не было ни объяснения, ни подтверждения в окружавшей его жизни.

Он и сам не понимал двойственности своей натуры. То был он легок и победителен во всем, остроумен и везуч в любви, то мог впасть в тоску, был мрачен и неистов в своих несбывшихся надеждах, потому был дерзок и насмешлив с другими людьми. Он страдал сам и приносил страдания всем тем, кого любил и кто любил его, хотя таких людей было не очень много. И это тоже заставляло его страдать.

Матери он лишился, когда был совсем еще мал. Но его бабушка в своей любви к нему была столь самоотверженна, что мальчик испытывал боль и тревогу за ее любящую душу. Эта душа была единственной в подлунном мире, которая была предана ему без остатка.

И еще одна двойственность жила в нем. Он очень любил свою страну, ее сказки, былины, древнюю историю. Все дворянские дети его возраста должны были свободно владеть множеством языков: европейские языки: французский, немецкий, английский – они знали от родителей и гувернеров, а древние языки: старославянский, греческий и латынь – учили в лицее.

Он вслушивался в древний язык славян, который певуче отзывался в церковных молитвах, он любил Русь и чувствовал себя глубоко русским.

Но из непостижимой глубины какая-то другая земля стучалась к нему в сердце, он слышал зов иной страны. И искал ее через своих предков, зная, что русский люд легко смешивается со всем миром, и человек, имеющий внутри персидские или испанские корни, чувствует, как что-то спасает его от березовой ностальгии и, наоборот, звук сааза или кастаньет неизбывно волнует его кровь.

Так он искал самого себя в себе и в мире, чаще всего загруженный таинственной печалью, задумываясь то о восточных, то об испанских своих корнях.

Не верьте, что только сиротство заставляло мальчика грустить, ибо любви своей матери он не узнал, но бабушка, его любимая бабушка была всегда рядом и заполняла его своей лаской.

Однако, если не было знакомой печали, он мог неожиданно для себя дерзко затронуть кого-то, а мог впасть в такую тоску одиночества, что впору было принять его за странного человека. Такова была его натура, данная ему свыше.

Наконец, он нащупал нечто искомое в туманной островной стране, о чем с неизбежной грустью и тоской написал:

Я здесь был рожден, но нездешний душой О зачем я не ворон степной?

…

На древней стене их наследственный щит И заржавленный меч их висит. Я стал бы летать над мечом и щитом, И смахнул бы я пыль с них крылом;

И арфы шотландской струну бы задел, И по сводам бы звук полетел; Внимаем одним, и одним пробужден, Как раздался, так смолкнул бы он.

Но тщетны мечты, бесполезны мольбы Против строгих законов судьбы. Меж мной и холмами отчизны моей Расстилаются волны морей.

Так мальчик нащупал в себе глубоко спрятанную древнюю страну Шотландию, и не в географической карте, по которой любил блуждать пытливый царскосельский лицеист, а теми чувствами, которые открывают нам большие тайны мироздания. Словно Бог на мгновение приподнимает завесу над ними.

Так стал он избранным, чувствуя некую отрешенность от реальности, потому что человеку избранному всегда дается много больше, чем, на первый взгляд, способен он иметь. И порой он не знает, как распорядиться таким даром в своем земном существовании. В этом, пожалуй, самая большая проблема поэтов и мудрецов.

И у мальчика не было ясного представления о том, что содержится на земле, ибо все есть, вопрос лишь в том, как скоро мы добираемся до истины, чтобы найти самую важную для нас весть – о нас самих, кто мы на этой земле, откуда и куда идем.

Как видно, в одном из своих рождений Лермонт-стихотворец заблудился, оказавшись в огромной заснеженной России, куда привели его шотландские предки по имени Лерма.

Был он уже корнетом Царскосельского лейб-гусарского полка. Но более всего другого был он уже Поэтом!

Всем – и современникам, и потомкам – всегда казалось, что российский Лермонт-стихотворец был слишком одинок в этой жизни. Пожалуй, в этом заключалась самая большая его загадка.

Никто не мог постичь тайн его души, а бабушка – самой большой ее заботой было оградить любимого внука от бед!

Может, было неуютно шотландскому Лермонту-стихотворцу в заснеженной России?

Но Бог ничего не совершает бесцельно. Не потому ли Он прислал его в Россию, что здесь живет так много грусти, и есть столь необъятный простор для ее воспевания? И не для того ли так рано Бог призвал к себе юную женщину, давшую жизнь поэту, чтобы научить его истинной боли страданий?

Муза ребенка-поэта стала всепоглощающе печальной, а стихи его были мудры тысячелетней мудростью. И был этот человек порой так отстранен, так неприкаян, так не боялся утратить своей жизни: то рвался он на Кавказ, пылающий войной, то принимал все вызовы на дуэли, на которых неизменно стрелял в воздух, ибо ценил чужую жизнь, в отличие от своей.

Он умел зло смеяться над чьей-то натурой, но умел и сострадать. Он бывал всяким, и мир тоже был к нему неодинаков.

Имей он с детства полное счастье…, да нет же, не мог он иметь счастливого очага, ибо судьба у него была другой. Он должен был грустить о своей бесприютности в мире и воспевать ее.

И в отчаянии некой безысходности своего существования, взявши в себя библейский грех, пел он Демону. Но Бог прощал его страдающую душу, вложив ему в уста чудесную молитву.

Метался Томас в теле последнего Лермонта-стихотворца, чувствуя, что нет у него времени дожить до глубокой старости, мечтая, как счастливец Пушкин или мистический Гоголь, уйти под конец жизни в монастырь.

К слову, никому из этих гениев не довелось сделать этого. Как видно, Богу бывает нужен весь опыт страстей, любви и одиночества избранных. А более других испытывал он душу Лермонта, самого юного мудреца печали.

Что же за страна такая – Россия, за которую всегда так бьются иноземцы, чтобы завоевать ее? А те, кто попадает в нее неведомыми путями, чтобы остаться в ней навсегда, уже совсем с иной душой, российской, рвутся служить ей изо всех своих сил и дерутся за нее на фронтах так, что и смерть бывает не страшна.

Что же страна такая Россия, которая чаще всего не защищает лучших своих сыновей, а отдает их на растерзание?

Едва успел пасть от руки нечестивого Дантеса, приемыша нечестивого Геккерена, великий сын России Александр, семя жизни которого так долго вызревало – от Мстислава Храброго, рода-племени Владимира «Красно Солнышко», крестившего Русь, Александра Невского, бояр Всеволожских, князей Холмских, петровских флотоводцев Головиных и прочего великого и простого люда, строившего Россию.