Чтение онлайн

Впервые я увидел его лицо.

Оно не было страшным или уродливым. Оно было… старым. Не в смысле морщин — кожа была натянутой, почти восковой. Старым в смысле глубины. В глазах, цвета тёмного свинца, в них была такая усталость, такая тяжесть веков и неподвижных решений, что от них веяло холодом древней гробницы. Это был взгляд не человека, а функции. Функции «Ректор», прошитой в само тело Морбуса.

Его глаза встретились с моими. В них не было ни одобрения, ни угрозы. Была лишь констатация: инструмент доставлен. Можно начинать.

— На места, — его голос, тихий, но отчётливый, разрезал гулкое молчание зала.

Сирил жестом указал Бэлле и Леону отойти к стене, в ряды других наблюдателей — младших ассистентов. Леон, бледный как полотно, поставил ларец у ног Ректора и отступил, чуть спотыкаясь. Бэлла сделала это безупречно, её лицо было маской послушания. Только я видел, как её взгляд на долю секунды скользнул по мне, неся в себе весь океан нашего общего страха и решимости.

Мне указали на точку в круге — прямо напротив Ректора, между двумя изгибами мандалы. Я встал. Камень под ногами был тёплым, почти живым, и вибрировал в такт пульсации Сердцевины.

Ректор поднял руки. Маги вокруг круга синхронно сделали то же самое. Зазвучало низкое, монотонное гудение — не голоса, а резонанс их магии с узорами на полу. Воздух в зале загустел ещё сильнее. Давление на барабанные перепонки стало болезненным.

— Система страдает, — заговорил Ректор, и его слова, казалось, вплетались в гул, становясь его частью. — В её основании зияет рана. Накопился гной искажений. Сегодня мы не будем его сдерживать. Мы выпустим его. Очистим огнём. И в чистоте рождённой боли выстроим новый фундамент.

Он посмотрел на меня.

— Кайран Вэйл. Ты — проводник. Ты — клапан. Твоя пустота станет каналом. Ты примешь в себя первый, самый ядовитый выброс. И через тебя, как через фильтр, очищенная энергия вернётся в Сердцевину, перестроив её плетение. Не борись с потоком. Прими его. Направь его по контурам, которые ты чувствуешь под ногами. Стань мостом между болезнью и исцелением.

Он давал последние инструкции. И я кивал, делая вид, что впитываю каждое слово. Внутри меня Голос бушевал, нетерпеливый и жаждущий.

«Скоро… скоро… откройся… дай потоку войти… и тогда… тогда мы покажем ему, что такое настоящий поток…»

От неожиданности у меня перехватило дыхание! Он вернулся! Но времени на беседы уже не было…

Ритуал начался. И я старался не подать виду.

Гудение усилилось, превратившись в оглушительный рёв. Кристаллы на куполе вспыхнули кроваво-багровым светом. Узоры на полу под моими ногами зажглись, линия за линией, заполняясь жидким, холодным пламенем. От Сердцевины потянулись щупальца искривлённого света, они дрожали, как в лихорадке, и упирались в пространство где-то под восточным крылом — прямо в тот самый узел.

Я почувствовал его пробуждение.

Это было похоже на то, как просыпается гигантский, слепой, безумно страдающий зверь. Волна боли, гнева, бесконечного, извращённого голода рванулась оттуда, из глубины фундамента. Она искала выход. И она устремилась ко мне.

Ректор и маги вокруг круга создавали воронку, направляя этот поток прямо в мою точку. Я был клапаном. Единственным отверстием в дамбе.

— Теперь! — крикнул Ректор, и его голос прозвучал над рёвом, как удар топора.

Я закрыл глаза. И отпустил все заслонки.

Поток хлынул в меня.

Это было не как раньше. Не точечное поглощение. Это было похоже на то, как если бы тебя поставили под водопадом, только из расплавленного свинца, боли и безумия. Мир распался на осколки агонии. Я видел вспышки — лица студентов, исчезнувших за долгие годы, их последние мгновения страха; обрывки проклятий, вплетённых в стены; древний, вселенский ужас самого акта создания этой тюрьмы; ярость и отчаяние того, что было заперто в Трещине и чьим отголоском была эта система.

Боль была за пределами любого описания. Она прожигала не нервы, а саму ткань души. Я закричал, но не услышал своего крика в рёве мира.

Но сквозь боль я чувствовал направление. Чувствовал, как Ректор, стоящий напротив, как мощный магнит, пытается вытянуть эту искажённую энергию через меня, пропустить по заранее проложенным в круге каналам, очистить, «пересоздать». Его воля была железной, холодной, неумолимой. Он был мастером, уверенным в своём контроле.

Именно этого мы и ждали.

Я не стал сопротивляться его тяге. Наоборот. Я помог ей. Я открылся ещё шире, ускорил поток, позволил ему хлынуть через меня с такой силой, что маги вокруг круга ахнули, а некоторые отшатнулись, не в силах удержать свои позиции. Ректор принял это за успех, за полное подчинение инструмента. В его свинцовых глазах мелькнуло удовлетворение.

А затем, в самый пик потока, когда я уже чувствовал, как моё сознание вот-вот разлетится на атомы под этим напором, я сделал то, для чего пришёл.

Я не направил энергию по его каналам.

Я развернул её.

Всю. Всю эту чудовищную массу боли, искажений, накопленного за века хаоса. Я, пользуясь тем, что Ректор открыл прямой канал между узлом и мной, а сам был сконцентрирован на управлении, стал не фильтром, а зеркалом. Не мостом, а рефлектором.

И выпустил всё обратно.

Не в Сердцевину.

В сам узел.

В слабое звено. В точку бифуркации. В ту самую трещину в фундаменте.

На это ушла доля секунды. Но для мира Морбуса это растянулось в вечность.

Рёв стих. Наступила абсолютная, оглушительная тишина.

Потом раздался Звук.

Не грохот. Не взрыв. Звук рвущейся ткани реальности. Высокий, чистый, леденящий душу визг, от которого треснули несколько кристаллов на куполе. Узоры на полу погасли. Свет Сердцевины дрогнул, померк.

Ректор стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего. Потом медленно, очень медленно, он посмотрел на свои руки, будто впервые видя их. Из его носа, ушей, уголков глаз выступили тонкие струйки чёрной, густой жидкости. Не крови. Чего-то иного.