Чтение онлайн

— Уходим! — приказал Петр Сагайдачный. — Налегаем на весла!

Тартана и все чайки успели добраться до заросшего камышом устья Днепра. Турки захватили несколько мелких суденышек, на которых плыли освобожденные рабы, человек двести. Поскольку казаков среди них не было, даже бывших, выручать их никто не кинулся.

— Видать, не судьба им жить на воле! — перекрестившись, произнес с философским спокойствием кошевой атаман.

Гоняться за нами по Днепру турки не отважились. Они ведь захватили несколько, как наверняка заявят, казацких чаек, им есть, кого предъявить в доказательство своей великой победы и за что получить награду. Уверен, что в отчетах цифры увеличат на порядок. Гарнизон Ислам-Кермена тоже не стал нарываться на неприятности, даже не замыкающие лодки не позарился. Турки со стен города полюбовались нашими судами, прикинули, наверное, какую славную добычу мы хапанули, и разошлись по своим делам.

На дележ добычи времени ушло больше, чем на грабеж Синопа. Сперва всё выгрузили и пересчитали, потом долго вычисляли, сколько приходится на одни пай. От моей помощи отказались, хотя успели уже убедиться, что считаю лучше их. Про мешочек с драгоценностями и монетами я промолчал, закрысив их. О нем никто из казаков не знает. Обидно мне было получить за этот поход меньше, чем кошевой атаман и даже сечевой поп, которого с нами не было. Вот хоть убей, за исключением нескольких человек, не считал я их своими братьями по оружию.

Зима была лютая. Даже в двадцатом веке, довольно холодном, не припомню таких суровых морозов в этих краях. К ним добавлялись сильные северные ветра, которые разгонялись до предела над широкими степными просторами. После Рождества на Кандыбовку случайно вышел отбившийся от отряда и потерявший коня татарин. Он был настолько болен и обессилен, что предпочел сдаться в плен. Все равно умер, прометавшись двое суток в горячке и выблевав со стонами воду, которой его пытались напоить. Казаки мне сказали, что у него «нутро отмерзло». Кто-то когда-то, наверное, любознательный лекарь, вскрыл труп замершего в степи и обнаружил, что у того почернели и слиплись внутренности. Винят в этом металлические доспехи, в первую очередь кирасы. Мол, железо вытянуло тепло из живота. Поэтому казаки зимой доспехи надевали только перед самым боем. Если успевали. Моих познаний в медицине не хватало ни на то, чтобы подтвердить это утверждение, ни на то, чтобы опровергнуть. Склонялся все-таки к опровержению. Может быть, из-за врожденной вредности.

Хотя Кандыбовка находилась в стороне от дорог, зимой мы не расслаблялись, стояли днем по очереди в карауле на вышке, сооруженной на холме. Покрытая толстым льдом река — самая лучшая дорога. Торчать на вышке мне было не по кайфу, поэтому платил соседям, чтобы подменили меня. Они были рады заработку. Все равно зимой делать нечего.

Единственным развлечением была охота. Били разного зверя. Чаще всего кабанов и тарпанов. Дикие лошади меньше домашних. Окрас зимой мышиный, с черной полосой по хребту и черными ногами, иногда полосатыми, как у зебры. Летом светлеют. Шерсть длинная, густая и волнистая, так что морозы им не страшны. Копыта больше, я бы сказал, растоптаннее, и тверже. Зимой очень хорошо копытят, несмотря на отсутствие подков. Приручаются редко. При спаривании с домашними лошадьми дают потомство. Если по степи ехать на телеге, запряженной кобылой, и нарваться на табун тарпанов-жеребцов, можно остаться без кобылы и телеги. Разбивают копытами телегу в щепки, зубами рвут упряжь в клочья, высвобождая кобылу, и уводят ее. Частенько достается и вознице, если вовремя не убежит. До двадцатого века не доживут, даже в зоопарках, потому что у них очень вкусное мясо. Охотились на них загоном. Обнаружив табун, гнали на глубокий снег. Слабые жеребята выбивались из сил и застревали в снегу, где их добивали пиками. Иногда я ездил один. Близко тарпаны не подпускали, но моя винтовка позволяла стрелять прицельно метров с двухсот. Казаки из гладкоствольных ручниц метко били на сотню шагов — примерно семьдесят метров, что в эту эпоху считается хорошим результатом.

В конце зимы Оксана родила сына, которого нарекли Владимиром в честь покойного деда по матери, умершего своей смертью в преклонном возрасте, что было главным при выборе имени. Роды прошли без осложнений. Утром я уехал на охоту, а во второй половине дня вернулся с убитым тарпаном и узнал, что в очередной раз стал отцом. Жена порывалась съездить в Сечь и крестить ребенка, чтобы, если вдруг умрет, попал обязательно в рай.

— Если в такую погоду таскать его туда-сюда, обязательно умрет, — отрезал я. — Подождем монаха и окрестим.

Эти лоботрясы шляются здесь в поисках, кому бы на шею сесть. Монахов дня три привечают на хуторе, пока удовлетворяют потребность населения в религиозных обрядах, а потом мягко выпроваживают. Первые три дня ты — гость, а с четвертого — член семьи, работай вместе со всеми, что лоботрясам быстро надоедает.

Оксана еще не догадывается или, что вероятнее, не хочет верить, что я атеист, списывает мое пренебрежение религией, особенно несоблюдение постов, на западное, «языческое», воспитание. Там ведь неправильному богу поклоняются. И так думают об иноверцах представители каждой религии. Я пытался ей объяснить, что праведность не зависит от того, что ты ешь, иначе самыми святыми были бы коровы, козлы и бараны. Впрочем, так оно и есть, и не только в Индии.

Весной я заплатил за то, что вспахали и засеяли мое поле. На огороде отвела душу Оксана с помощью прислуги. Мне кажется, она посадила там всё, что только может вырасти в данном климате. Плодами ее труда воспользоваться не успели. Вначале лета прилетела саранча. Она двигалась тучами, пожирая на своем пути всю растительность. Видимо, тоже решила стать праведной. Саранча была везде: на полях, во дворе, в погребе, в сараях и даже в доме. Куда не ступишь, под ногами раздается хруст и чавканье. Лошади и коровы поглощали саранчу вместе с травой, заболевали и дохли. Раздолье было только свиньям и курам. Свиней больше не пасли, потому что не боялись, что потравят поля и огороды. Травить было уже нечего. Свиньи разгуливали, где хотели, и поглощали саранчу килограммами, если не пудами. Когда эту напасть унесло ветром на северо-запад, степь вокруг Кандыбовки на многие километры была словно выжжена. Из большого стада в живых осталась лишь пара коров, и те ходили, покачиваясь, как пьяные, а молоко у них было горькое. Коров доили, но молоко выливали обожравшимся свиньям. Основной пищей стала рыба. Кур и свиней берегли на зиму. Сдохли все лошади и волы. Пахать и возить было не на чем. Намечался жуткий голод с продолжением в следующем году.

Как ни странно, казаки отнеслись к происшедшему не слишком трагично. Оказывается, у них такое случается не впервой, и есть решение вопроса — обери ближнего своего. Или дальнего. Когда пришло время сбора зерновых, из Сечи приплыл гонец с приглашением принять участие в походе на ляхов и москалей: в поход отправлялись четыре отряда — два на Правобережье и два на Левобережье. Грабить собирались всех подряд, не зависимо от национальности и вероисповедания.

Я примкнул к отряду, который шел на ляхов. Нас было около полутора тысяч. Почти все пешие. Походным атаманом выбрали Якова Бородавку — длинного, худого и худородного казака лет сорока трех, на узком лице которого были пышные пшеничные усы, частично закрывавшие темно-коричневую бородавку на правой щеке. Он года три был кошевым атаманом до Сагайдачного, любил грабить богатеев любой национальности, что не понравилось казацкой старшине и польскому королю и в конечном итоге привело к смещению Бородавки. Путешествовать пешком я уже разучился, поэтому приобрел у купцов из незатронутых саранчой районов за тройную цену невзрачного татарского верхового коня гнедой масти и соловую вьючную кобылу преклонных лошадиных лет, на которой ехал Иона и вез наше запасное оружие и припасы. Обоз состоял всего из шестнадцати одноконных телег, по одной на сотню и одна атаманская. Моей сотней командовал пожилой казак Безухий. Оба уха ему отрезали слуги польского шляхтича еще в молодости из-за девки. Безухий в ответ отрезал шляхтичу всю голову и подался в казаки. Настоящее имя сотника я так и не узнал, потому что всем хватало прозвища. Безухий был низкого роста и толст, но подвижен. Шел пешком и не отставал. Двигались по Черному шляху, довольно накатанному. Назвали его так потому, что по этому шляху прогнали в рабство сотни тысяч, если не миллионы людей. Шел он от переправы у Ислам-Кермена на северо-запад. Саранча сюда не добралась, поэтому по обе стороны дороги росла высокая трава. К концу лета она будет выше человеческого роста, всадника не увидишь, и такая густая, что возы и телеги будет застревать в ней. В полдень останавливались на отдых, перекусывали легко, обычно брынзой с сухарями, и спали пару часов. За день проходили километров тридцать пять-сорок. Вечером повара готовили в больших котлах на каждую сотню кулеш — пшенную кашу-размазню, в которую добавляли мелко порезанное сало, копченый окорок или свежее мясо, добытое охотой. Первые два дня был еще и хлеб, а потом ели сухари, довольно твердые и с неприятным запахом и привкусом, как догадываюсь, позапрошлогодние. Хотя спиртное в походах запрещено, первые дни казаки допивали прихваченное в дорогу, но не буянили, только песни пели. На ночь телеги ставили кривым кругом, и часть отряда — отцы-командиры и старые казаки — спала внутри него. Молодежь, чередуясь, охраняла их сон.

Я хоть и был молодой, но в караулах не стоял, отрабатывал днем, охотясь. Отъезжал на коне от шляха и бил из лука или винтовки парно- и непарнокопытных. Если подстреливал тарпана или две-три косули, часть мяса раздавали другим сотням. По ночам иногда сидел с караульными, слушал их байки, которые ничем не отличались от тех, что рассказывали воины других народов и эпох. Все они сводились к тому, что люди делятся на везучих (бог бережет) и не очень. От последних надо держаться подальше, потому что болезнь эта заразная. Я тоже заметил, что те, кто не погиб в первых трех боях, воюют долго, а если умирают, то по чьей-то глупости. Видимо, в первых боях происходит естественный отбор воинов. Мне один «афганец» рассказывал, что дважды оставался жив только потому, что падал на доли секунды раньше сослуживцев. Видеть в этом божье заступничество — как минимум, льстить себе. Особенно, если ты убийца, грабитель и насильник. Получается, что, молясь, обращаешься за помощью к конкуренту своего покровителя. Как процитировал бы в таком случае лорд Стонор, «отец ваш дьявол, и вы исполняете похоти его».

Но чаще я просто лежал на попоне, вдыхая запах конского пота и знакомый с детства, горьковатый аромат степи, смотрел на яркие звезды Млечного пути и думал. Много о чем думал. В том числе и о том, что уже не хочу вернуться в двадцать первый век. Скучно мне там будет, особенно в отпуске. Разве что в сомалийские пираты подамся. «Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя» привычки к экстриму, похоти которого пристрастился исполнять.

Первой на нашем пути оказалась деревня Васильевка. Ее захватили врасплох, подойдя ночью и напав ранним утром. Принадлежала Васильевка шляхтичу Корецкому. В центре деревни находилось его подворье — за высоким дубовым тыном рубленый, двухэтажный жилой дом и несколько одноэтажных хозяйственных построек. На углах тына по платформе под навесом. Имея два-три десятка воинов, в подворье можно было отразить атаку небольшого отряда казаков или татар. На счастье наше и, возможно, Корецкого, он с семьей находился в Виннице. В подворье обитали только слуги. Погибать за чужое добро они не захотели, открыли ворота по первому же требованию. Шляхтич оказался зажиточным. Амбар был забит зерном нового урожая, в хлеву стояли двенадцать коров, в конюшне — четыре рабочие лошади, в кошаре — отара овец голов на сто, а в птичнике гомонило бесчисленное, как мне показалось, количество кур, уток и гусей. В доме стояли сундуки, набитые одеждой, тканями и обувью, пусть и не дорогой. Наверное, все самое ценное пан увез с собой. Зато его крестьяне жили бедненько. Это не помешало казакам ограбить и их. Обоз наш сразу увеличился в два с лишним раза, в основном за счет арб, запряженных серыми длиннорогими волами.