Чтение онлайн

В течение дня ветер слабел, а ночью стал не сильнее одного балла, когда трудно определить направление. Скорее всего, готовится поменяться к утру. Волны тоже начали снижаться. Небольшая зыбь шла от северо-востока, нам в левый борт. Тартана лениво покачивалась. Крен был маленький. Шли на веслах, стараясь не сильно шуметь. Юнга еле слышно отбивал такт гребцам, стуча по барабану колотушками, обмотанными тряпками. На корме тартаны установлен масляный фонарь. Сейчас он светит так, чтобы огонь был виден только идущим за нами. Я пытался объяснить рулевым тех чаек, на которых были компасы, как по нему выйти на предполагаемое место нахождения турецких галер. Днем у них держать курс по компасу получается хорошо, а вот ночью, при слабой подсветке, спасовали. Пришлось мне вести их в атаку. На тартане усиленная абордажная группа под командованием сотника Безухого. Он сам напросился.

— Когда мы вместе, и удача с нами, а порознь, может, и не заметит, мимо пройдет! — поднявшись на борт тартаны, произнес он с легкой насмешкой, причем у меня создалось впечатление, что насмехается сотник над собой.

В скромности меня не заподозришь.

Я стою на корме рядом с рулевым Петром Подковой, контролирую, как он держит курс по компасу, который подсвечивает масляный светильник со стеклянным колпаком и кожаным экраном, закрывающим сверху и с трех сторон, чтобы враг не засек нас. На мне трофейная кираса, изготовленная в Аугсбурге. Она из толстого стального листа. Передняя часть имеет посередине вертикальное ребро жесткости, которое в районе живота переходит в выступ, из-за чего называется «гусиной грудью». С такой кирасы чаще соскальзывает острие пики и рикошетит пуля. Шею защищает стальной горжет с золотым украшением по краю в виде полукругов, а плечи — пристегиваемые оплечья. На голове трофейный литой бронзовый шлем-шишак с гребнем, назатыльником и козырьком и подвижными наушами. Спереди на кирасе, на обоих оплечьях и на обоих боках шлема золотые украшения в виде тевтонского креста. К одному кожаному ремню пристегнуты сабля и кинжал, на втором висят две кобуры с колесцовых пистолета. Я забрал их у Оксаны, оставив ей взамен гладкоствольные с кремневыми замками. Ей если придется стрелять, то в упор. Дальше десяти метров все равно не попадет. На звук выстрела сбегутся соседи, помогут отбиться от небольшой банды, а от большого отряда татар никакие пистолеты ей не помогут. Рядом со мной переминается с ноги на ногу сотник Безухий. На нем простенький шлем-шишак с опускающимся забралом для нижней части лица и «полурак», поверх которого намотан широкий матерчатый пояс. За пояс засунут один пистолет с кремневым замком и массивным «яблоком» на конце слабоизогнутой рукоятки. Саблю он держит в левой руке, а ее ножны лежат на палубе. В правой у него «граната» — глиняный шар неправильной формы и размером во всю его «растоптанную» ладонь. На шаре насечка в виде ромбиков и сверху отросток длиной около сантиметра. Из отростка торчит кончик запального шнура. Самое забавное, что неизвестно время горения шнура. Частенько «гранату» успевают вернуть метнувшему, а потом, что случается реже, получить ее во второй раз. Кирасу и шлем глиняные осколки не пробивают, но, попадая в незащищенные части тела, могут убить. Гренадеры пока не выделены в отдельные отряды. Наверное, потому, что подолгу не воюют. Я тоже люблю пиротехнику, однако соседство сотника с «гранатой» напрягает меня. Лучше бы я ее держал, а Безухий напрягался. На корме столпилось еще не меньше десяти казаков с «гранатами» и без — штурмовой отряд. Корма тартаны выше кормы кадирги, легче будет перебраться на нее. Остальные ждут на главной палубе.

— Суши весла, втянуть их, — тихо командую я гребцам, заметив правее курса темный силуэт галеры. — Пошли помалу вправо, — так же тихо говорю рулевому.

Я предполагал, что течение и ветер снесут турецкую флотилию на юг, вправо от нашего лагеря. Не ошибся, но не учел, что дрейф будет таким значительным. Надеялся выйти на середину флотилии, а оказался, если не ошибаюсь, левее самой северной из них. По крайней мере, слева не вижу вражеские суда. Впрочем, и справа тоже.

Тартана идет по инерции, постепенно замедляясь. Турецкая галера приближается как-то слишком быстро. Казалось, до нее не меньше кабельтова, а она вот она, совсем рядом. На ней темно и тихо. Вахтенный, как догадываюсь, дремлет где-нибудь в защищенном от ветра месте. Сейчас мы его разбудим. И не только его.

Тартана бьется бортом о корму галеры. Звук такой, будто оба судна разломались на куски. В темноте звуки обрастают самыми неимоверными визуальными рядами. Каждый видит то, что страх выковырнет из тайников памяти. На галере падает что-то тяжелое и несколько человек испуганно вскрикивают. Визг дерева, трущегося о дерево, аранжирует эти крики. Судя по звукам, не меньше трех «кошек» вцепилось в борта галеры.

— Держи ее, держи! — уже не таясь, орет кто-то на главной палубе тартаны.

Кого или что держать — я так и не понял. Меня отвлекло послышавшееся рядом шипение подожженных фитилей.

— С богом! — напутствует сотник Безухий и первым бросает «гранату» на галеру.

Следом летят еще несколько, вращаясь и как бы помигивая еле заметными язычками пламени, вырывающимися из отростков. Взрываются вразнобой, добавляя басовитые аккорды к фальцету человеческих голосов. После первых взрывов штурмовой отряд начинает перепрыгивать на кадиргу. Почти все приземляются неудачно. Видимо, она оказалась ниже, чем предполагали. С главной палубы поднимаются ожидавшие там казаки и гребцы. У двоих факела, зажженные, но еще не разгоревшиеся. Оба факельщика тоже падают. Один факел откатывается к шатру, но не успевает поджечь его. Другой казак подхватывает факел и бежит к куршее, где звенят сабли и ятаганы и грохочут, выплевывая пламя, пистолеты. Хотя нас в несколько раз меньше, чем военный отряд кадирги, сопротивляются турки не долго. К подходу первой чайки только на баке турецкой галеры кто-то еще отбивался. Прогрохотали два пистолетных выстрела — и бой закончился. Сразу загомонили гребцы, жизнь которых резко изменилась в лучшую сторону. Они просили, чтобы их расковали, как можно быстрее, и дали оружие. Представляю, сколько дней, месяцев, а то и лет рабы ждали этой минуты, вынашивали планы мести. Поэтому сейчас их расковывать не будут. Подождут до утра, когда страсти поутихнут. Иначе не за кого будет получать выкуп.

— На чайках, поищите турок правее! — крикнул я.

Теперь уже можно не таиться. Мы разбудили всех. Следующую кадиргу так легко, такими малыми силами и с такими малыми жертвами — у нас всего два убитых и восемь раненых — уже не получится захватить. На чайках зажгли факела и начали поиск. Никого больше не нашли. Погнались было за удирающей турецкой галерой, но побоялись оторваться от своих и вернулись.

С захваченной кадирги выбросили за борт трупы и переправили на тартану пленных турок, который закрыли в кормовой части трюма. В носовой путешествуют захваченные на берегу или освобожденные из рабства женщины и дети. Обитатели носовой и кормовой частей трюма поменяются свободой. Впрочем, всё относительно. Свобода для женщины — это злая участь.

Сотник Безухий вышел на корму кадирги и сообщил мне:

— Я здесь останусь.

— Как хочешь, — сказал я. — Только гребцов моих верни.

— Сейчас к тебе с чаек пересядут, — пообещал он.

Чайки перегружены людьми и добычей. Все равно всех и все не смогли забрать. Часть бывших рабов, мужчин и женщин, будет прорываться по суше. В основном это западные славяне и христиане других конфессий. Они, благодаря нам, кое-как вооружены. Может, кому-нибудь повезет добраться домой или хотя бы умереть свободным.

Я сижу за столом в доме кошевого атамана Петра Сагайдачного. Василий Стрелковский не оправдал казачьих надежд. Командир он неплохой, но и не блестящий, а у казаков, как и у всех разбойников, сорока — любимая птица. Кроме меня и хозяина, присутствуют судья Онуфрий Секира, есаул Игнат Вырвиглаз и бывший кошевой атаман Василий Стрелковский. Как ни странно, Сагайдачный не видит в нем конкурента, больше опасается меня. Казаки знают, что вернулись из похода живыми и с добычей, благодаря мне, а не Василию Стрелковскому. Ночью, после захвата кадирги, я повел нашу флотилию не вдоль берега, как обычно ходят казаки, а сразу к Тендровской косе. Если бы в Днепро-Бугском лимане нас ждал турецкий флот, мы бы попробовали обмануть его, как в предыдущий раз. Гнались ли за нами уцелевшие шесть турецких галер или нет — не знаю. В лимане их точно не было, так что проскочили в Днепр без проблем. Я сказал Петру Сагайдачному, что подсиживать его не собираюсь, что у меня другие планы. Не верит. Как и большинство украинцев, любит атаманить и считает себя хитрецом и других подозревает в том же. Мы всех меряем по себе, но не себя по всем. Поэтому гетман, нарываясь, допустим, на простодушие и искренность москалей, частенько умудряется перехитрить сам себя. Зато незамысловатых из-за излишней эмоциональности, польских хитрецов почти всегда оставляет в дураках.

Кстати, украинец не обидится, если обманут его, а вот если ему не удастся надурить ближнего своего, то чуть ли не заплачет от горя. Русский обидится, если обманули его, и отомстит жестоко. Поляк обидится в обоих случаях и вдвое яростней, чем украинец или русский, и с местью будет носиться до конца жизни, даже если забудет, за что должен воздать.

— Я ему так и сказал, что на турок нападать не будем, — делится Петр Сагайдачный впечатлениями о встрече с представителем польского короля Валентием Калиновским, генеральным старостой подольским, старостой каменецким и летичевским и региментарем — назначенным королем командующим группой войск, защищающей королевство от татарских набегов. Защищал хорошо, за что получил титул «генерал земли Подольской». — Если татары на нас не будут нападать! — ухмыльнувшись, заканчивает кошевой атаман.

Судья, есаул и бывший кошевой атаман тоже ухмыляются, оценив хитрость Петра Сагайдачного. Все ведь знают, что татары слово не держат, нападают на бедных и мирных казаков без всякого повода.

— Если королю не нравятся наши условия, татары будут нападать на нас всё чаще и чаще! — весело произносит судья Онуфрий Секира.

Польша платит дань Крымскому хану (считай Турции, потому что большая часть ее оседала в Стамбуле), которую стеснительно называет подарками, чтобы на нее не нападала. Наши походы очень рассердили турецкого султана Ахмеда Первого. Он потребовал, чтобы польский король Сигизмунд Третий призвал к порядку своих подданных, то есть казаков. По этому вопросу и встречался Петр Сагайдачный с Валентием Калиновским. Верхушка Запорожской Сечи за отказ от нападения на турок требует, чтобы их сделали реестровыми казаками, что давало бы им такие же права, какие имеют польские шляхтичи. Заодно выбивают остальным казакам расширение подконтрольной территории, судебную и административную автономию и свободу православного вероисповедания. Что-то мне подсказывает, что верхушка, может, и добьется своего, а с остальными будет, как всегда. С другой стороны, польскому королю, который еще не передумал сделать своего сына Владислава московским царем, воевать на два фронта силенок не хватает, поэтому придется договариваться с казаками. Судя по тому, что казаки вскоре восстанут под предводительством Богдана Хмельницкого, польский король или не договорится с ними, или не будет соблюдать договор.

Чтобы у короля Сигизмунда было больше желания договариваться, мы и собрались. Отряд запорожских казаков вместе с донскими на стругах захватил несколько торговых судов возле Керченского пролива и заодно разведал ситуацию в Каффе. Город живет спокойной, размеренной жизнью, не опасаясь нападения. Гарнизон у него в несколько раз больше синопского да и стены повыше и покрепче. Скоро к ним должно прибыть подкрепление из Стамбула на случай вторжения персов в Крым, потому что турки опять воюют с ними. Захватить Каффу — давнишняя мечта казаков. Петра Сагайдачного потому и избрали вновь кошевым атаманом, что пообещал сделать это.