Чтение онлайн

Эта команда первое время забавляла казаков, новички понимали ее дословно, но со временем привыкли. Как и ко многим другим моим командам. Произнося их, я все время забываю, что эти команды не знакомы моим нынешним починенным. Может быть, именно так команды и войдут в русскую морскую лексику? Правда, не уверен, что казаки смогут послужить передаточным звеном.

Мы первыми настигаем замыкающую раньше, а теперь, после разворота, ставшую флагманом, тридцатидвухвесельную галеру, проходим вдоль ее борта, обстреляв из фальконетов левого борта ее корму и бак, где находится большая часть охраны. Нам жиденько отвечают из гаковниц, положенных на планширь фальшборта. Главный калибр у галер на баке. Мы раньше, во время ее разворота, находились в мертвой зоне этих пушек, а теперь проредили их обслугу. Надеюсь, следовавшим за нами стругам если и достанется от них, то меньше. Зато нас обстреливают все три сорокавесельные и галеас, которые успели лечь на обратный курс, и тартана оказалась у них прямо по носу. Два ядра так сильно бьют по носовой части моего судна, что создается впечатление, будто оно попыталось встать на дыбы, но от боли не хватило силенок. Еще одно ядро разрывает напополам комендора погонной пушки, захваченной у турок в прошлом году и в этом привезенной из Сечи в Адомаху и установленной на тартану. Второго комендора отшвырнуло, но не ранило. Он поднимается, покачиваясь, трясет выбритой головой. Хохол на ней мотается, как кошачий хвост перед дракой. Сколько ядер попало в паруса, не знаю, но и фок, и грот порвало в клочья. Бизань уцелела, правда, толку от нее мало.

— Весла на воду! — командую я гребцам, а рулевому Петру Подкове: — Держи на самый большой корабль!

Тартана, начавшая было терять ход, опять убыстряется. Мы идем прямо на галеас, словно собираемся его протаранить. На его форштевне раньше, видимо, имелась какая-то фигура, но ее срубили вместе с частью резных украшений на обводах. Остались только растительные элементы барельефа. Значит, трофейная, захвачена у христиан. На форкастле у пушки, скорее всего, калибра тридцать шесть фунтов и двух двадцатичетырехфунтовок суетятся турецкие канониры, наверное, православные христиане. Встреча с другими православными им сейчас не в радость. Если служишь чужим, рано или поздно придется сражаться со своими. Или убивать своих, или быть убитым своими. Даже если этого не желаешь.

Мы из фальконетов правого борта бьем по тридцатишестивесельной галере, которая спешит проскользнуть мимо нас. Канониры ближнего к баку фальконета перебегают к погонной пушке и помогают ее контуженному канониру прицелиться и выстрелить по галеасу картечью. За облаком черного дыма, вырвавшегося из ствола, я не вижу, попали или нет. Вслед за пушкой с бака начинают стрелять из ручниц пяток казаков, прибежавших туда. Когда облако порохового дыма рассеивается, наблюдаю, как часть турецких канониров, ползком или пригнувшись, убираются из-под обстрела. Заряжать пушки на галеасе некому.

— Весла левого борта в воду, а правого — сушить! — командую я гребцам тартаны, когда до галеаса остается метров двадцать.

Если бы оба судна не меняли курс, то разошлись бы параллельными курсами, разве что могли зацепиться веслами. Теперь нос тартаны резко поворачивает влево. Под острым углом мы врубаемся в носовую часть более низкого галеаса. Удар настолько силен, что я хватаюсь за поручни ограждения, чтобы не упасть. Более легкую тартану откидывает немного вправо, но ее нос опять идет влево и начинает ломать весла со страшным треском, будто буря валит целый лес. Стрельба казаков и турок из ручного оружия и несколько «ручных гранат» добавляют яркие аккорды в мелодию боя. Двое казаков закидывают на галеас «кошки», а еще двое цепляются баграми за его планширь, стараясь подтянуть свое судно к вражескому. Тартана уже погасила о вражеские весла инерцию переднего хода. Галеас начало поворачивать влево, прижимать к ней.

На турецком судне, не считая гребцов-рабов, сотни полторы экипажа, а на тартане — всего семьдесят. Это не пугает казаков. Вот первые перепрыгнули на галеас. Один казак срывается, но успевает схватиться руками за планширь. Подтянуться не успевает, потому что суда стукаются бортами. Человеческое тело послужило кранцем, хорошо смягчившим удар. Когда суда немного расходятся, казака между ними уже нет, а на внешней стороне фальшборта галеаса в том месте я вижу пятно крови.

Я перепрыгиваю на галеас, когда суда опять сближаются вплотную. На палубе возле форкастля валяется в луже крови вражеский мушкетер. На труп я смотрю мельком, но успеваю заметить, что пуля или картечина попала в нос, разворотив его, что у мушкетера светло-русые волосы и голубые глаза, что мушкет лежит на груди, стволом к голове, из-за чего складывается впечатление, что случилось самоубийство. Перепрыгнув через труп, выбегаю на куршею. На ней еще два трупа, на этот раз этнические турки, имевшие на вооружении ятаганы. Обоих поселки саблей. Эта сабля и сейчас в деле — отбивается от трех врагов возле ахтеркастля. Я стреляю в ближнего турка из пистолета, который у меня в левой руке. Дистанция всего метров семь, попадаю в грудь. На тренировках изредка промазываю, стреляя с левой на такой дистанции, а вот в бою — пока ни разу. Втыкаю разряженный пистолет в кобуру, висящую на ремне слева, и выдергиваю из-за пояса второй. Выстрелить из него не успеваю, потому что на меня бросается второй турок с ятаганом. На его голове белая шелковая чалма, застегнутая спереди золотой заколкой в виде цветка с изумрудом в центре. Лицо холеное, с широкими усами и короткой бородкой. На теле поверх стеганого ватного красного халата кираса, покрытая черным лаком, явно европейской работы. Я изображаю намерение нанести рубящий удар сверху вниз и слева направо, но вместо этого колю турка в шею. Пока что сабли редко используют для колющих ударов. Мой удар оказывается для врага неожиданным. Закрыться или отпрянуть он не успевает, поэтому издает хрипящий звук, когда острие сабли глубоко входит в шею. Я быстро и резко поворачиваю саблю вправо-влево, расширяя рану. Это уже лишнее, потому что у турка подогнулись ноги, а ятаган повис на темляке. Тело ослабло, словно бы стало ниже и толще, начало заваливаться вперед. Я отпрянул вправо, рванул к трапу, ведущему на ахтеркастель, где сражались десятка два врагов против четырех казаков.

У галеаса ахтеркастель высокий, двухдечный. На нем уже не ставят, как раньше, шатер для капитана и богатых пассажиров. Капитан живет в просторной каюте на верхней палубе, а пассажиров селят в две каюты нижней. Трап, ведущий наверх, узкий и без перил. Турки приготовились зарубить любого, кто поднимется к ним. С бака тартаны к ним тоже не переберешься, потому что он ниже. Подожду, когда сюда прибегут казаки с огнестрельным оружием и пощелкают турок с безопасной дистанции. Такое же решение принимает и казак, которому я помог.

Он оглядывается, кричит:

— Товарищи, сюда!

Слово «товарищ» у меня ассоциируется с социализмом. Иногда кажется, что на зов прибегут парни в кожаных тужурках и с маузерами в руках. Тут же вспоминаю, что у меня в руке заряженный пистолет. Навожу его на обладателю кирасы, на этот раз обычной, надраенной до блеска, а не покрытой лаком. Турок держит в левой руке еще и небольшой круглый щит, а в правой — ятаган.

— Сдавайтесь! — кричу ему и его соратникам на турецком языке и, чтобы быстрее согласились, добавляю: — Мы обменяем вас на пленных казаков!

Может быть, подействовало предложение обмена, а может, просто не захотели погибать, и турки, произнеся эмоциональные реплики типа «Хозяин погиб! Нам теперь зачем умирать?!», приняли мое предложение. И вовремя, потому что по куршее прибежало сразу десятка три казаков, которые разобрались с теми, кто был в носовой части галеаса.

На остальных турецких судах бой тоже продолжался не долго. Более быстрые чайки настигали галеры, останавливали их, обстреливали из ручниц, после чего подтягивались струги, и вместе брали суда на абордаж. Охрана погибать за чужое добро не хотела и, постреляв для приличия, сдавалась.

В капитанской каюте стояли два сундука: поменьше, из черного дерева и с золотыми узорами в виде роз, явно итальянской работы, заполненный наполовину серебряными турецкими и татарскими акче, а сверху лежал кожаный мешочек с шесть десятками венецианских дукатов, и побольше, из дуба, в котором хранились одежда и кожаный тубус с картами Средиземного моря и восточного берега Атлантического океана от островов Зеленого мыса до датского полуострова Ютландия. Надписи на картах на итальянском языке, скорее всего, трофейные. Наверное, хозяин галеаса собирался наладить торговлю черными рабами из Африки. В Западную Европу вряд ли бы сунулся. Там бы он был добычей для любого, кто осмелился бы напасть. Или хранил на всякий случай. Я забрал карты себе и тоже на всякий случай. Казакам они ни к чему, а мне могут пригодиться. Этим картам еще далеко до моей, что я храню с шестого века, зато побережье откорректировано с учетом новой информации.

Мы стоим на якорях в Керченском проливе. Город Керыч можно увидеть невооруженным глазом. Из-за домов, сложенных из светло-желтого песчаника, издали он напоминает старый, ноздреватый снег. Город почти весь сполз с горы Митридат и значительно подтаял. Бывший громадный Пантикапей превратился в маленький городишко, в котором население занималось посредничеством в обмене рабов на товары и рыбной ловлей. Хотя сюда ближе добираться от Босфора, если идти вдоль берега, и порт более удобный и защищенный, чем Каффа, Керычу трудно с ней тягаться.

Мое предложение обменять пленных турецких матросов на пленных казаков понравилось товариществу. Кое-кто из них побывал в плену, запомнил, каково это, а остальные, видимо, не исключали такой неблагоприятный поворот событий для себя. Глядишь, и их тогда обменяют. Турки тоже не возражали. Договорились, что обмен матросов будет равноценным, а каждого турецкого офицера — на трех казаков. Теперь турки набирали нужное количество пленных казаков.

Мы ждем уже шестой день. За это время к нам прямо в руки приплыли еще две двадцативосьмивесельные галеры. Обе принадлежали одному хозяину и были нагружены предметами роскоши: золотыми и серебряными украшениями, как для людей, так и для лошадей — висюльки на сбрую, причем последних было больше, дорогим оружием, в том числе и огнестрельным, специями, коврами, включая персидские, несмотря на войну с Персией, шелковыми и льняными тканями… Стоимость захваченного на каждой из этих галер раза в два превышала стоимость того, что везли на галеасе, хотя он брал груза раза в два больше.