Чтение онлайн

Когда Мусад Арнаутриомами расплачивался с продавцом, я заметил, что платит он золотыми монетами, моими. Армянин сперва отказывался их брать, требовал скидку на обмен. Короткий, всего минут на десять, и очень пламенный торг закончился незначительной уступкой грека. Он достал золотые гульдены и начал отсчитывать. В потайном кармане моего ремня лежало штук пять таких. Еще несколько монет могло быть в карманах моих штанов. Все равно их было меньше, чем сейчас выложил Мусад Арнаутриомами. Кажется, он оказался умнее, чем я думал, нашел тайник в спасательном жилете, что резко уменьшало мои шансы на освобождение из плена. Эта мысль поглотила меня настолько, что я позабыл о девушке

Ее вместе с остальными девочками, девушками и молодыми женщинами поместили в носовую часть трюма, большую. Мужчин и мальчиков — в кормовую, меньшую. Мусад Арнаутриомами ходил на невольничий рынок еще три дня, и каждый раз возвращался с новыми рабами. Матросы, обсуждавшие его покупки, говорили, что на этот раз грек накупил намного лучшего товара, чем в предыдущие, заработает больше денег. Значит, мой стартовый капитал накрылся… рабами.

Я делал вид, что не догадываюсь об этом. Мы с Мусадом Арнаутриомами съездили в баню еще раз. Теперь он был не так неистов в любви, поэтому обошлось без кровопускания. На обратном пути заглянули в буза-хане. Это местное питейное заведение, отличающееся от пивных только тем, что сидят на пятках перед низенькими столиками. Посетителей в помещении было много, поэтому грек потребовал место на галерее, которая шла вдоль второго этажа. Бузу принесли в глиняном кувшине емкостью литра три, а чашки были из толстого темно-зеленого стекла. Вино мусульманам пить запрещено, а на счет бузы Магомет ничего не говорил. Это густой, мутный, желтоватый напиток, по виду похожий на непроцеженный квас или брагу, сладкий и потому довольно приятный на вкус. По крепости, как слабое пиво. Хотя, говорят, делают и очень крепкую бузу, но стоит такая дорого. В буза-хане продавали по два акче за окка (немного больше литра). К напитку нам подали шашлык из конины, овечий сыр и пресные лепешки. Конина здесь считается самым лучшим мясом. Попробовав шашлык, я согласился с этим утверждением.

Когда мы наслаждались бузой, мясом и сыром, во двор буза-хане заехал на вороном коне татарин, вооруженный луком и саблей и с круглым щитом, закинутым за спину, но без твердого доспеха, только в толстом стеганом темно-синем халате, скорее всего, ватном. Бросив слуге — русскому юноше — серебряную монету в десять акче, потребовал бузы. Ее принесли в бурдюке из козьей шкуры. Не слезая с коня, татарин выдул все пять с лишним литров. Швырнув пустой бурдюк на щербатые каменные плиты, которыми был выложен двор, лихо гикнул и ускакал.

— Варвар, — с легким пренебрежением молвил Мусад Арнаутриомами. — Уже несколько поколений живут в городе, а так и остались кочевниками.

— Много лет назад эти земли принадлежали твоим предкам, культурным и образованным, — иронично напомнил я.

— Всё меняется, — многозначительно произнес он.

— Кроме варваров, побеждающих культуру, — возразил я.

— Горе побежденным! — шутливо воскликнул грек и спросил: — Не хочешь стать моим компаньоном? Я собираюсь построить большой корабль и наладить торговлю с франками.

— Для этого, как минимум, я должен заплатить выкуп и стать свободным, — сказал я.

— Выкуп отработаешь, — предложил Мусад Арнаутриомами.

— Можно попробовать, — согласился я, хотя у меня уже были другие планы, в которые не входил труд на кого бы то ни было. Скитание по эпохам научило меня работать только на себя. — В море обговорим этот вопрос.

— Хорошая здесь буза, — произнес грек и показал слуге, чтобы тот принес еще один кувшин.

Мне иногда кажется по ночам, что чувствую дыхание моря. Вдох-выдох, вдох-выдох… Не так часто, как человек, и намного глубже. Особенно это чувство обостряется во время штиля. Море гладкое, вроде бы спокойное — и в то же время медленно поднимается и опускается вместе с твоим судном.

Тартана лежит в дрейфе милях в пятнадцати от Крымского полуострова. Вечером еще была видна гора Ай-Петри. Из Феодосии вышли рано утром. Ветер дул северо-западный. Шли в полветра со скоростью узлов пять-шесть. По моему совету взяли сразу на Босфор, но до мыса Меганом оба маршрута совпадали, пролегали вдоль берега. Сейчас, примерно в полночь, на тартане тихо. Весь экипаж — классические жаворонки — дрыхнут, посапывая и похрапывая. Спит и вахтенный матрос, вооруженный дубиной и ятаганом, который заткнут за кушак. Ятаган — это что-то среднее между тесаком и саблей. Однолезвийный клинок имеет двойной изгиб, благодаря чему очень удобен для нанесения ударов снизу вверх. Говорят, умелый боец умудряется наносить таким клинком две раны за один удар. Правда, я сам не видел. Недостаток такого изгиба — клинок во время удара норовит выскочить из руки, поэтому эфес лишен гарды, а у оголовья рукоять имеет упор, который охватывает низ ладони и называется «ушами». В ножны ятаган обычно засовывают по середину рукоятки. Как-то в Роттердаме взял несколько уроков у араба, но душа моя не приняла ятаган. Слишком легкий он для пробивания хорошего доспеха. Сабля в этом отношении намного лучше. Когда мы погрузили рабов, все матросы сразу достали из кладовой свои ятаганы, но быстро утомились таскать их. Только вахтенный не расставался. Он должен присматривать за рабами, но, едва стемнело, прислонил дубину к комингсу, сел рядом на палубу на правом борту, чтобы не было видно с левого, куда выходит дверь из каюты капитана, и засопел в обе ноздри.

Левой рукой я беру дубинку, увесистую, переставляю ее дальше от спящего вахтенного. В правой руке у меня нож, которым Саид нарезает еду для хозяина. Вечером взял у него нож якобы для того, чтобы вырезать из дощечки новое, более удобное, ложе для магнитной иглы компаса. В открытом море от меня не ждут подляну, надзор снимают. Мусад Арнаутриомами на моем месте ничего бы не предпринимал, пока не доберемся до берега, поэтому и от меня не ждет ничего интересного.

От спящего вахтенного идет бражный дух. Во время ужина матросы добили бузу, которую им перед самым отплытием доставили на судно. Я дотрагиваюсь до плеча, легонько толкаю. Сквозь грубую ткань рубахи ощущаю тепло тела. Вахтенный что-то тихо бормочет сквозь сон. Толкаю еще раз и, почувствовав, как вздрогнуло тело, расставшись со сном, закрываю левой рукой рот, а заодно и колючие усы, и ножом режу шею. Давно это не делал. Получилось не так ловко, как раньше. Вахтенный, тихо мыча и слюнявя мне ладонь, вертит головой. Обеими руками он хватается за мою, закрывавшую рот, но пальцы его быстро слабеют, опадают. Я вытираю влажную ладонь о грубую ткань рубахи, перевожу дыхание. Сердце мое колотится так, будто зарезал впервые.

Жду несколько минут, чтобы успокоиться, затем забираю ятаган. Теперь меня трудно будет взять в плен этим неопытным фехтовальщикам. Я перехожу к матросу, который спит на лючинах трюма крайним. С этим получается сноровистее. Руки вспомнили наработанные когда-то движения, начали действовать уверенно и точно. Остальных убиваю на автомате. А ведь когда-то для меня было проблемой зарезать курицу.

Мою руки и нож морской водой, зачерпнутой кожаным мешком-конусом на длинной веревке, сажусь на палубу рядом с дверью в каюту капитана, прислоняюсь спиной к нагретой за день деревянной переборке. Дубину вахтенного матроса ставлю рядом, а ятаган в ножнам кладу на колени. Закрываю глаза и пытаюсь думать о будущем. Мысли в головке путаются, не хотят выстраиваться в логические цепочки, возвращаются из будущего в настоящее из-за сильного запаха крови. Тартану словно бы накрыло этим запахом. Мне даже кажется, что и воздух стал солоноватым, не благодаря морю. Путь к свободе пахнет кровью. С этой парфюмерной мыслью я и заснул.

Разбудил меня Саид, открывший дверь каюты ударом ноги. Руки у него заняты: в правой — медная тарелка с изюмом, а в левой — подушка с капитанского кресла. Ночует подушка вместе с хозяином в каюте. Наверное, чтобы никто не подсидел. Широкорото зевая, мальчишка проходит мимо меня, поднимается по трапу на полуют. И останавливается, увидев, что у рулевого перерезано горло.

Это тип всегда спал отдельно от матросов. Они ведь ему не ровня. Помню, шли мы как-то по Суэцкому каналу. На входе берешь на борт лоцмана, электрика и матросов. Второй помощник капитана, недавно выпулившийся из мореходки и еще не постигший тонкости восточного политеса, разместил матросов в day-room (комнате отдыха). Электрик потребовал себе отдельное помещение. Свободных на судне больше не было, о чем ему и сказали, предложив расположиться вместе с матросами. Все равно ведь ни черта делать не будут, прокатятся и деньги заработают. Электрик пожаловался лоцману, тот попробовал наехать на меня. Я напомнил, что по правилам Суэцкого канала отдельное помещение положено только лоцману. Если хочет, может уступить свою каюту электрику, которому вообще-то положено быть на баке, рядом с носовым прожектором, чтобы в темное время суток подсвечивать края канала. Лоцман побухтел и потребовал еще один блок сигарет «Мальборо». Суэцкий канал называется у моряков Мальборо-канал. Так повелось, что каждому лоцману надо дать презент — блок именно этих сигарет. Обычно их покупают на входе в канал, изготовленные в Египте, довольно паршивые, но красиво упакованные. Для понтов сгодятся. Лишнего блока у меня не было. Лоцман дулся на меня до тех пор, пока кок не принес на мостик чай и бутерброды с сыром и колбасой. Колбаса была из свинины, но лоцман об этом так и не узнал. А электрик весь переход провел на палубе, как ему и положено, не стал вместе с матросами смотреть фильмы в комнате отдыха. Гонор стоит жертв.

Я показал Саиду рукой, чтобы молча положил подушку и сел на нее. С перепуга мальчишка начал есть изюм, приготовленный для хозяина. Наверное, так слаще молчать.

Мусад Арнаутриомами выбрался из каюты, кряхтя и почесываясь. Увидев меня, зевнул широкорото, показав коричневатые зубы. Глаза зажмурил так сильно, что в уголках появились слезинки.

— Доброе утро! — произнес я.

На этом всё доброе для Мусада Арнаутриомами заканчивалось.

— Иди к шлюпке, сейчас будем спускать ее на воду, — сказал я.

— Зачем? — удивился он.

— Чтобы рабы не порвали тебя на части, — ответил я. — Все-таки ты спас мне жизнь, а я не привык оставаться в долгу.

— Какие рабы? — задал он вопрос, а потом заметил, что случилось с его матросами. Грек посмотрел на ятаган у меня в руке и молвил тоном фаталиста: — Чувствовал я, что от тебя одни беды будут. Не надо было тебя спасать.

— Ни одно доброе дело не остается безнаказанным, — согласился я и приказал Саиду: — Помоги хозяину.

Спустить четырехвесельную шлюпку на воду они смогли только с моей помощью. При этом мальчишка старался не смотреть на трупы, а случайно ступив босой ногой на пятно подсохшей крови, долго тер ступню о палубу, словно боялся заразиться. Разрешил ему отправиться в путь вместе с хозяином — не стал разлучать любящие сердца. Я дал им в дорогу бурдюк с водой, изюм и куски лепешки, которые лежали в ящике возле трюма — остаток вечерней трапезы матросов.