Чтение онлайн

— Держите на гору Ай-Петри, — показал я им приметный навигационный ориентир. — Берег рядом. Если поспешите, до обеда успеете добраться.

Море было спокойное, волны еле заметны. Стихший ночью ветер только начал набирать силу. В общем, самая та погода для морской прогулки. Греб только мальчишка, а Мусад Арнаутриомами сидел на корме и постоянно оглядывался. Наверное, прощался с хорошей жизнью. Так иногда случается: сегодня — пан, а завтра — пропал. Теперь ему придется начинать сначала, а уже не молод. Утешал я себя мыслью, что бизнес у него был гнусный. Чужие пороки — лучшее оправдание собственных.

В его каюте две трети места занимала низкая кровать, на которой лежали темно-синий тюфяк, две зеленые подушки и тонкое одеяло из верблюжьей шерсти. Постельного белья не было. Вот тебе и чистюля, которым Мусад Арнаутриомами любил изображать себя! Под кроватью лежало мое оружие, верхняя одежда, башмаки и спасательный жилет, вспоротый, без золотой заначки. Слишком много я туда положил, жилет стал тяжеловат, вот хитрый грек и догадался. Благодаря моим деньгам, накупил дорогих рабов, на которых собирался разбогатеть и построить новое судно и начать торговлю с франками. Не срослось.

Рядом с кроватью стоял сундук, в котором сверху лежали два кожаных кошеля, простых и потертых: один с семью золотыми гульденами, остатком моей заначки, и моим перстнем с александритом, а второй с серебряными турецкими и крымско-татарскими монетами, полученными, видать, на сдачу. Ниже была одежда грека, всё почти новое и чистое, в Каффе отдавал в стирку старой армянке, а на самом дне — новенький Коран в кожаном переплете. Судя по чистоте страниц, открывали его не часто. Часть каюты занимала кладовая, в которой хранились пять мушкетов калибра миллиметров двадцать пять и с кремневыми замками, бочонок с порохом и кожаный мешочек с пулями, а также съестные припасы, предназначенные только для капитана: изюм, сушеный инжир, финики, грецкие орехи, сыр, бастурма (вяленое мясо). В носовой части судна были принайтованы к рымам на комингсе трюма два фальконета трехфунтовые, а в подшкиперской хранились порох для них и ядра. Оружие, как догадываюсь, пользовались очень редко. Видимо, турки в своих территориальных водах навели порядок, искоренили пиратство, как явление.

Я переоделся, перекусил по-быстрому, после чего вооружился саблей и кинжалом, зарядил винтовку и пистолеты турецким порохом и собственными пулями, два десятка которых захватил с собой в путешествие во времени, натянул тетиву на лук. Черт его знает, чего ждать от казаков. Может быть, договоримся, а может быть, окажутся слишком бестолковыми.

Лючины лежали так, что снять их можно только по одной, от кормы к носу. Крайнюю на ночь еще и закрепили кончиком. Из-за этого в трюме наверняка душно. Днем крайние лючины снимали, чтобы рабы могли подышать свежим морским воздухов. Вчера в обед в обе части трюма опустили корзины с едой и бурдюки с пресной водой, а вечером два раба вытащили две деревянные бадьи-параши и вылили их содержимое за борт. Сегодня распорядок будет другой. Я снял крайнюю лючину и еще одну над кормовой частью трюма, чтобы свободно мог пролезть человек. В нос ударила ядреная вонь испражнений и пота — аж глаза заслезились. Потерев их, заметил хмурые человеческие лица, которые смотрели на меня настороженно.

— Кто-нибудь умеет с парусами работать? — спросил я на русском языке.

Рабы разговаривали на мешанине из русских и украинских слов, как и их потомки в двадцатом веке, но иногда разбавляли татарскими и польскими.

— Да, — послышались несколько голосов со среднего и самого нижнего ярусов.

— Нужно четыре человека, вылезайте, — сказал я и пошел на корму, где рядом с любимым креслом предыдущего капитана лежали на палубе винтовка, лук и колчан со стрелами.

Из трюма по одному вылезли четверо мужчин. Интересно, они действительно умеют работать с парусами или просто захотели подышать свежим воздухом? Пару минут каждый привыкал к солнечному свету, а потом замечал трупы и переводил взгляд на меня. Я в это время занял капитанское место и, изображая спокойствие и уверенность, взял из медной тарелки горсть изюма, приготовленного Саидом для Мусада Арнаутриомами.

— Выбросите их за борт, — приказал я, — а потом поднимайте паруса, начиная с носовой мачты.

Не уверен, что они знают франкские названия мачт и парусов. Буду отдавать приказы, оперируя понятными им терминами. Тартана дрейфовала правым бортом к северо-западному ветру. Так и пойдем. Нам надо миновать южную оконечность Крыма, которая в будущем станет знаменитой курортной зоной Южный Берег Крыма или Большой Ялтой, а потом повернем на северо-запад и пойдем на веслах или галсами под парусами. Через Босфор ведь не проскочишь. Днем пролив патрулируют военные быстроходные галеры, а на ночь его в прямом смысле слова замыкают на цепь, натянутую в узком месте от берега до берега. Это завели еще византийцы. Все побережье Черного и Азовского морей тоже контролируют турки или их союзники. Прорваться можно или по Дунаю, где охрана, уверен, не хуже, чем на Босфоре, или по Днепру, где у турок экономических интересов нет, а значит, и военных кораблей меньше. Да и знал я Днепр получше. Вариант с переходом в Азовское море, а потом в Дон и высадкой на берег где-нибудь в глухом месте и последующим переходом по суше я оставил на крайний случай, как самый ненадежный.

Как ни странно, все четверо имели понятие, как поднимать латинские паруса. Справились быстро. Когда закончили с бизанью, я подозвал самого расторопного и молчаливого, лет двадцати пяти, обладателя темно-русого остатка оселедца или хохла на давно не бритой голове, четырехугольного скуластого лица с серыми глазами, густой щетиной и усами подковой. Наверное, благодаря усам звали его Петром Подковой.

— Рулить умеешь? — спросил я.

— Приходилось, боярин, — ответил он.

— А по компасу — вот по этой штуке, — показал я на арабский навигационный прибор, — умеешь курс держать?

— Объяснишь, сумею, — ответил Петро Подкова.

Он быстро уловил, как это делается, но не сразу научился предугадывать поведение судна при перекладке руля. Из-за слабого ветра тартана пока что еле ползла, так что время на учебу было. Когда я понял, что рулевой справится и без меня, подозвал остальных троих.

— Спуститесь в трюм и расскажите, что все свободны. Идем на Сечь. Как поменяем курс, нужны будут шестнадцать гребцов, а пока пусть по очереди вылезают на палубу проветриться небольшими группами, человек по пять, чтобы не мешали работать с парусами, — сказал я и спросил: — Сечь сейчас на острове Хортица?

— Не, боярин, там при дедах наших была, потом ниже по течению, на острове Томаке, а сейчас еще ниже, на острове Базавлуке, — ответил казак лет двадцати двух, высокий, с вытянутым лицом, обрезанным черным оселедцем, осталось всего сантиметров пять, и длинными усами, концы которых были заправлены за уши, каждый за ближнее. — Только на подходе к Днепру турецкие галеры дежурят, не прорвемся в одиночку, а если и получится, то в Аслан-городе гарнизон большой, пушек много.

— Если все перекрыто, как же вы в море выходите?! — удивился я.

— Аслан-город ночью проходим. Они пока услышат нас, пока пушки зарядят. Да и ночью темной трудно попасть, палят наобум, попадают редко. С галерами ихними еще проще: если малым войском идем, то тоже по ночам, а днем в плавнях прячемся, а если большим, то они боятся нападать на нас, как и гарнизон Аслан-города. Издали постреляют — и уходят, — рассказал казак.

— Вот и мы попробуем ночью. Не прорвемся по реке, пойдем по суше, — проинформировал я.

— В степи такой толпой незаметно не пройдешь. Татары нападут и кого постреляют и порубят, а кого в плен опять возьмут, боярин, — мрачно возразил он.

— Тогда давай не будем напрягаться, прямо здесь и утонем на радость нехристям, — предложил я.

— Тонуть тоже неохота! — улыбнувшись, произнес другой казак, лет двадцати, низкий, плотный, мускулистый, похожий на культуриста. Остаток обрезанного темно-русого хохла на его голове напоминал помпон. — С божьей помощью, может, и прорвемся!

Как рассказал Мусад Арнаутриомами, турки и татары первым делом обрезают казакам хохлы. Типа лишают их силы и отваги, а на самом деле тупо унижают.