Чтение онлайн

Отъехали, оставив батюшку возле его калитки.

— Смешной он…

— Да нет… Это мы неправильные… Вот и твой дом. Я не буду под окна подъезжать. Зачем Галку нервировать. Здесь выходи.

Кого Дима боялся больше — военных или чеченов — сказать было сложно. Иногда ему казалось, что либо полковники с окружных складов, либо Султан, обязательно его — Димочку Заманского, как теперь говорят, — «завалят». Одни — за то что слишком многих военных он теперь знает в лицо, и точно пишет в своей тайной бухгалтерии, сколько товара они ему отпустили… Да не тушонки и не сгущенки, за которые максимум — года два условно да амнистия! А тысячи цинков с патронами, сотни ящиков с гранатами… И за это — алчным тыловикам выходят уже совсем иные статьи. А посему и свидетель им такой ни к чему.

Да и Султану — когда за товар тот отваливал пачками «зеленых», от которых так и пахло непримиримыми Эр-Риядом и Могадишо, видно страсть как хотелось взять бы да полоснуть по горлу этого «неверного», да отнять его деньги!

Ни те, ни другие покуда его не трогали, пока нуждались в нем, как в посреднике. И Дима понимал — стоит им найти другого, или что то вообще изменится вдруг в обстановке на Северном Кавказе — тут же «почикают» его, и лишнего часа он не проживет.

И понимая все это, на «свиданки» к Султану ездил без телохранителей. Разве они помогут, когда у полевого командира Султана Довгаева — заместителя самого Джохара, свита — минимум пол-роты отборных головорезов. Все на «Нивах» — по трое в каждой. И в каждой машине гранатометчик и пулеметчик. Что-то среднее между Махновскими тачанками и немецкими мотоциклами начала Великой Отечественной…

— Здесь четыреста тысяч.

— Хорошо, Султан

— Ты никогда не считаешь, а если я обману?

— Ты воин, Султан, и скорее меня просто убьешь, чем станешь опускаться до какой то там «куклы».

— Верно говоришь

— И потом, нужны мы еще друг другу, так зачем перспективный бизнес портить?

— Перспективный?

— На войне много снарядов, мин и патронов нужно.

— Опять верно говоришь… Это у вас так говорят, кому война, а кому родная мать?

— Примерно так. Но так в любой стране и на любой войне. Сколько американцев делало бизнес на Вьетнаме?

— Ладно, не время теперь теориями заниматься. Ты, Дима, через месяц того же и столько же приготовь.

— А у меня к тебе, Султан, просьба будет личная.

— Да?

— Руслан из Новочеркесска — тебе ведь родственник?

— Сын дяди Ахмета — двоюродный брат.

— Сделай так, чтоб он отстал от вдовы Корнелюка, отказался от видов на универмаг.

— Мне нет дела до его дел

— Султан, я тебя никогда о личном не просил

— Это твое личное касается денег моего родственника

— Не знаю ваших обычаев, но когда у вас война, все ведь чем то жертвовать должны, считай, что это мой интерес

— Тогда надо вычесть деньгами из твоей доли за товар

— Тоже не совсем так, потому что Руслан этого универмага не имеет — он не его

— Но это его добыча. Не может один волк отговорить другого не резать барана

— Султан, а ты, случаем не зоологию в школе преподавал?

— Нет, я учителем физкультуры был.

— Понятно. Ну, так что? Договоримся с Русланом? Или мне придется заниматься делами вдовы Корнелюка вместо того, чтобы подготовить для тебя товар к следующему сроку?

— Давишь, Дима?

— Нет, не давлю. Это мой семейный интерес, ты же сам меня все спрашивал, когда я жениться буду.

— На вдове этого Корнелюка?

— На ней.

— Ладно, поговорю с Русланом., в виде подарка к свадьбе, можно и отпустить барашка

— Не физкультуру ты преподавал, Султан, а зоологию — точно тебе говорю

И разъехались…

В одну сторону — к югу — попылила целая колонна джипов, набитых до зубов вооруженными людьми.

А в другую — на север — одна — одинешенька, мчалась серая бэ-эм-вэ. И в ней одинокий влюбленный лев по имени Дима.

Петр Тимофеевич стоял над душой. Он возвышался и подавлял. И его худосочная жена — Людмила Васильевна, просто ненавидела, когда Петро так всею массою своей давит на душу. Давит и давит — стоит вроде не касаясь ее, но хуже пресса какого, и каждое слово, как молотком вколачивает в нее.

— Ты этой дуре нашей скажи! Если она сама с Мишкой не хочет поговорить, если она его покрывает в его похождениях, я ее вдовой сделаю. Так ей и передай.

— Петя, Петя, разве я ей не говорила?

— Эта клуша толстая, если хочет разводкой быть, так я ей такой радости не сделаю. Пусть лучше вдовой, чем разводкой.

— Петя, Петя, ну разве Михаил говорил, что ее бросит?

— А на хрена эта его Марина такой домище строит? Скажи мне! Откупила у Грицаев пол-участка — своего им мало было, и домину выводит уж на третий этаж! Это при семье — она, да плюс полтора — брат — недомерок, жаль мы его не посадили тогда, да сестрица — пигалица… И где это у нас видано, что б такие домы себе одной строить? Ясно — как Божий день — для Мишки она эти хоромы строит, для себя и для Мишки.

— Петя!

— Что, Петя? Эта дура наша что? Хочет внука моего безотцовщиной оставить? Или она думает, что с ее красой ненаглядной она как эта Маринка — другого мужа себе найдет? Не найдет! Она и этого бы не видала никогда, если б не отец! Мне пришлось счастьем доченьки родной заниматься.

— Ну так и не склеивается у них, потому как насильно мил не будешь.

— Молчи, дура! Такая же дура, как и дочь. Одна дура толстая, другая худая.

— Не ругайся, Петя, я не люблю

— Не любишь? А с брошенной разводкой возиться любишь?

— Петя, я ей скажу. Я ей говорила уже

— Ты и Мишке передай

— А ты сам. Тыж его начальник. Рази я могу слова такие ему сказать, что ты его убьешь?

— Ладно. С Мишкой сам поговорю. Но ты этой дуре в башку ее тупую вбей! Вбей, что второго мужа ей отец искать не намерен. Пусть с этим научится жить.

……………………………………………………………………………………………

Есть женщины, которые готовы смириться с тем, что им достается не весь их любимый мужчина — полностью с его свободным временем, со всеми его деньгами и естественным желанием иметь детей, но достается им только его часть. Причем части, на которые его приходится делить с другой женщиной — неравноценные.

Одной достается его фамилия, штамп в паспорте, общие с ним дети… А другая получает его страсть.

В каждой части есть свои привлекательные стороны. И некоторые женщины вполне довольствуются тем, что им от их любимого досталось. Одна радуется хотя бы тому, что имеет она при нем общественный статус мужниной жены и дети ее — не растут безотцовщиной. А другая рада — радешенька, что он заезжает к ней два раза на неделе и после ужина с рюмочкой — валит ее на кровать, нетерпеливо — словно в первый раз.

Но ни та — ни другая не получает всей его любви.

И первая, та что со штампом, тоскует по его страсти, и вторая — плачет от того, что в пол — одиннадцатого вечера он уже суетливо собирается и с виноватым лицом уходит к той, что со штампом.

Но тем не менее. Но тем не менее, они его делят. До поры. До поры до времени.

Маринку сильно обижало то обстоятельство, что Мишка не проводил с нею выходных. Поэтому она и не любила выходные.

Он позвонит на неделе, — я зайду? А на нее бывает, словно найдет злость какая то, — ну что все только у меня, да у меня на квартире? А он так наивно, — а где еще?