Чтение онлайн

Сагайдачный стоял на переднем атаманском челне, на высоком помосте, именуемом чердаком,словно любуясь смущением своих отважных «диток».

— Что присмирели, братики?.. — обратился он к окружающим.

— Морское солнце очи выедает, — ответило несколько голосов.

— Орлиные очи не боятся солнца, — ответил кошевой, и в эту минуту он сам напоминал могучего орла. Его седой чуб гордо развевался по ветру; опущенные книзу усы придавали лицу энергичное выражение, глаза смотрели сосредоточенно из-под черных густых бровей, и вся его сухощавая, статная фигура, залитая потоками солнечных лучей, напоминала изваяние древнего героя, вылитое из бронзы.

Солнце поднялось выше, море погасло и стало вдруг синим, но только не надолго. Цвета быстро менялись: синий переходил в зеленый, зеленый уступал место цвету топаза. Теперь только искрилась вспененная поверхность разгулявшейся зыби.

— Далеко, дядьку, до того города басурманского, где вы были в неволе? — спросил молодничек своего соседа, оказавшегося Нечипором Коцюбой.

— Далеко, сердце! Город тот турецкий, он и бухту имеет и крепость.

— А что это синеет там? — поинтересовался молодой казак, видимо, желавший втянуть бывалого товарища в беседу.

— Горы, сынку, синеют… Крымские горы…

— Горы?..

— Ну да… Вон Аю-даг, вон Бабуган-Яйлы… Дальше Чатырдаг…

— Не верь, хлопче, старому: он шутит над тобой… — отозвался есаул — это хмары синеют, а до крымских гор еще далеко…

— Чего ж вы, дядьку, меня поддуриваете? — обиженно заметил молодник.

— Не сердись, сынку; то я так, шуткую. Скоро своими глазами увидишь Крым, и Туретчину…

Казацкие челны держались береговой линии, при чем все время заботились, чтоб с берега флотилия не могла быть открыта.

Шесть дней бороздила запорожская стая морскую поверхность, и за это время даже молодники успели освоиться с этим бурлившим, коварным пугалом — морем. В ясное утро шестого дня Нечипор Коцюба указал обиженному им недавно казаку на горизонт, и, прищуривая левый глаз, пояснил:

— Вот тебе, сынку, и Крым.

На горизонте в фиолетовом тумане выступали очертания Крымских гор, вскоре на солнце засверкали какие-то серебряные иглы, — это были шпицы минаретов. При виде крымского побережья казацкие сердца забились учащенно.

— Вот оно, татарское грозное гнездо, откуда вылетает орда, выжигающая украинские города и села, — говорили запорожцы. — Не мало наших костей белеет на этой вражьей земле…

А сколько стонов, сколько жалоб и проклятий, слышал морской ветер, разгуливающий над ханской столицей! Чего-чего только не наслушался он, пролетая в теплые лунные ночи над Бахчисараем. Он не мог не слышать стонов прекрасных рабынь, томящихся в неволе. Слышал он, как гремят оковы, как звенят железные цепи, как свистит бич, полосуя спину несчастного раба… Видел он вереницы этих живых скелетов, изнемогающих под бременем каторжного, непосильного труда… Освободить узников он не мог, разбить их оковы ему было не под силу, и вот он своим легким дуновением освежал их лица, бодрил их силы, высушивал слезы страдальцев. Но неволя была куда сильней легкокрылого утешителя и по-прежнему угнетала и безжалостно давила свои безответные жертвы.

День пролетел незаметно… Настал ясный вечер, такой же тихий и волшебный, как и розовое утро. Флотилия держалась от материка по-прежнему на почтительном расстоянии и, наблюдая за берегами, сама была вне наблюдения.

Вершины гор вспыхнули багрянцем, и солнце потонуло в долине; горы посинели, потемнели и бросили тени.

— Завтра будем возле Кафы — заметил Сагайдачный.

— На заре подойдем, — ответили разом есаул Черный и Нечипор Коцюба, оба побывавшие в Кафе в качестве невольников и оба убежавшие из плена.

В эту минуту от берега отделилась длинная турецкая галера и медленно направилась в открытое море.

— Низко сидит, — видно, хорошая нагрузка! — сказал есаул.

— К Варне идет, — как бы про себя произнес Коцюба.

— Может, и в самый Стамбул, — снова откликнулся кошевой. Галера обогнула теневую полосу, и запорожцы со своих невысоких челнов могли свободно следить за каждым её движением.

— А ну, сынки, посушите-ка весла! — распорядился Сагайдачный. — Мы дадим ей пройти подальше, но будем стараться не выпускать ее из виду… Нагнать успеем всегда, и наше от нас не уйдет. Покалякаем с ней в открытом море, подальше от берега, а то вороги услышат, как заговорят наши ружья да пистоли, и еще, пожалуй, на выручку с берега поспешат… Не надо их будить…

Весла вытянулись вдоль бортов, но челны продолжали скользить, все замедляя и замедляя ход.

Вечер живо погас и уступил место темной южной ночи. Мириады золотых звезд рассыпались по бархатистому небосводу. Издали доносились звуки песни. Это пели невольники, гнавшие турецкую галеру. Турки разрешали им иногда это невинное удовольствие убедившись, что песня бодрит усталых, измученны рабов.

— Боже мой!.. Это нашипоют — воскликну Коцюба, и ему в эту минуту показалось, что он находится не в запорожском челне, а на галере, что его ноги прикованы тяжелыми цепями к палубе, а в израненную шею впился твердый хомут из бычачьей кожи. Старый казак задрожал, и на его длинный ус, обильно посеребренный сединой, скатилась одинокая горючая слеза.

— Пане-атамане, батько наш милый! Прикажи нам ударить на басурман, не дай им прикрыться ночною тьмою! — взмолился Коцюба.

— Не бойся, братику, — их могла бы скрыть от нас только пучина морская; но ты сам видишь, — море тихо, — ответил Сагайдачный и сейчас же прибавил в виде успокоения: они уже наши, — верь мне… За час до рассвета будет еще темнее, а заря нас застанет на галере…

Вскоре смолкли унылые звуки невольничьей песни, и над морем воцарилась мертвая тишина.

— Теперь, сынки, на весла! Только так гребите, чтоб сосед соседа не слышал — приказал кошевой.

Под челнами снова закипела пена. Временами работа приостанавливалась, и атаман жадно ловил долетавшие с моря звуки. Тьма сгущалась. Отдыхающая смена гребцов внимательно слушала, стараясь не проронить ни единого слова, рассказ Коцюбы. Исстрадавшийся в неволе казак, будто с умыслом передавал своим младшим товарищам все ужасы плена, чтобы подлить масла в огонь, усилить общую ненависть к притеснителям и укрепить решимость не сдаваться живым в руки врага. Он говорил шепотом, и этот шепот среди безмолвия темной ночи звучал, как проклятье, как невыплаканная страстная жалоба.

— Прибавь ходу! — пронеслась над челнами команда кошевого. Челны будто встрепенулись, но весла опускаются и взлетают по-прежнему беззвучно.

— Теперь, хлопцы, наляг на весла и вылетай челн за челном вкруговую, — слышится тот же спокойный, самоуверенный голос. — Когда галера будет окружена кольцом, — по моему знаку все вперед!.. В кучу не сбиваться, чтоб для их пушек не было доброй цели… Подойдя на весло забрасывать крючья и стараться сцепиться борт о борт… Больше ничего не скажу, — увидимся на вражеской палубе! Помогай, Боже!..