Казацкие были дедушки Григория Мироныча
Шрифт:
И понеслись острогрудые челны по вспененным волнам к подножию грозного Чатырдага, Ай-Тодора, Аю-дага; несутся они туда, где в зеленом сумраке темных кипарисов и душистых магнолий звенят и журчат серебристые фонтаны, баюкающие слух грозных ханов, где на солнцепеке еле влачит израненные ноги несчастный невольник, оторванный от семьи, от родины, от всего, что ему было дорого, мило и свято!.. Если он порой отважится затянуть родную украинскую песню, то вторить ему начнут не певучие струны бандуры, а лязг тяжелых железных цепей.
Плачут слабые, кичатся сильные и никому из них даже и не снится, что не сегодня-завтра отроги зеленых Крымских гор будут окутаны не фиолетовой полупрозрачной дымкой морского тумана, а клубами тяжелого порохового дыма, медленно ползущего к самой вершине Чатырдага.
Глава VI. Палий и Палииха
Но вот, откуда ни возьмись, набежало темное волокнистое облако, расползлось по небосклону и звезды начали гаснуть одна за другой.
Гетман, не зажигая огня, опустился на постель стараясь разобраться в отрывочных мыслях и ощущениях, накопившихся за сегодняшний день. Усиленная мозговая деятельность никогда его не смущала, и он умел легко и быстро оценить по достоинству самое сложное душевное движение; но сегодня было не то; сегодня с ним творилось неладное. Старому гетману было жутко в опочивальне. И вдруг он уснул, но не освежающим, обычным сном, нет, какая-то тяжесть внезапно придавила мозг старца. Снится ему, что на пороге выросла высокая фигура, закутанная в запорошенную снегом доху.
— Кто здесь? — шепчут побледневшие губы гетмана, и рука инстинктивно тянется под подушку за саблей.
— Не узнал меня? — раздался глухой, страшно знакомый голос. — А помнишь, гетман Украины,ты втирался ко мне в доверие? Помнишь, как ты называл себя моим слугой, а меня величал твоим единым «батьком», твоим другом закадычным? Узнаешь «батька»?.. Признал «друга», а?..
— Самойлович?! — в ужасе вскрикнул Мазепа.
— Да, это я, Иван Самойлович, бывший гетман Украины и славного войска запорожского.
— Что тебе нужно от меня?
— Ты подло, воровски украл у меня мою гетманскую булаву, ограбил мои сокровища. Твой змеиный язык оклеветал меня и довел до берегов Енисея… Но помни, Иване, что и ты не узнаешь ни радости, ни покоя.
— Старче, смилуйся! — молит гетман.
— А ты знал милость?
Вдруг Мазепу охватила дикая ярость: он сорвал со стены оправленный в золото кистень и с силой швырнул его в угол. Кистень с глухим треском впился в дверцы дубового шкафа, и гетману показалось, что в углу забрезжил алый свет. И в колеблющихся струях от света Мазепа вновь увидел безумного Самойловича в одеянии ссыльного, Самойловича, загубленного им. Увидел он целую вереницу других загубленных им соотечественников. Вот Михайло Галицкий, Леонтий Полуботок, Райча, Юрий Четвертинский, митрополит Гедеон, Солонина и много-много других украинцев, спутанных, как паутиной, ядом мазепиных доносов.
И московский грозный Приказ с мрачным застенком представился гетману. Сюда он направлял десятки своих недоброжелателей и просто соперников. Мазепа в ужасе хочет закрыть лицо руками, но ему кажется, что руки прозрачны, как стекло, и не в состоянии скрыть вереницу грозных теней.
Только перед рассветом Мазепа очнулся. Сны отлетели, и вместе с ними исчезли и видения. В окно опочивальни заглянуло утро. Охваченное багрянцем небо пылало, как в огне; на востоке разгоралась заря.
— Брр… какая ночь — выговорил с усилием, с дрожью в голосе Иван Степанович. — Боже, правый, зачем Ты дал мне в руки меч и власть, и силу?.. Зачем?! Где протекает тот чудодейственный Иордан, который очистит и омоет грехи мои?..
Гетман сегодня вышел позже обыкновенного в свою канцелярию, где уже с раннего утра, окружённый кипами бумаг, сидел писарь Орлик — самое доверенное лицо при гетманской особе.
— Что нам делать с Хвостовским полковником, ясновельможный гетман? — спросил после обычного приветствия Орлик.
— А что, он снова выкинул какую-нибудь штуку? — поинтересовался Мазепа, грузно опускаясь в большое дубовое кресло, украшенное вычурной резьбой. — Не может старый волк и месяца посидеть спокойно.
Речь шла о Палии. Было время, когда Мазепа водил дружбу и, по-видимому, дружбу искреннюю с хвастовским затворником и запорожским «лыцарем».
Но это время прошло безвозвратно. Подозрительный, черствый, властолюбивый гетман не мог быть истинным другом, всякое теплое искреннее чувство, всякое сердечное движение у него было временным, скоропреходящим, напускным.
Мазепа начал рыть яму Палию и подламываться под него с помощью своих излюбленных средств — доносов в «Приказ». В этих доносах старый Палий выставлялся человеком вредным, играющим в руку полякам. Кроме того, гетман доносил, что Палий-де сторонится и «таится» от него, гетмана, что он не выражает должной приверженности царю и в довершение всего пьет мертвую, пропивая последний рассудок. Перед поляками лукавый старец представил запорожца тайным клевретом Москвы.
Бравый казак и не отписывался даже на все эти клеветы и доносы, а клевета между тем, как поганая сорная трава, быстро расползается и пускает глубокие корни. Недаром сказано: «Клевещите, — от клеветы что-нибудь да останется».
И в сердце московского царя светлый, безупречный образ старца Палия заволакивался тенью, тускнел и блекнул.
Польша требовала, чтобы Палия изгнали из Хвастова и поставили в невозможность разорять панов-арендаторов. Кроме того, само имя хвастовского рубаки вызывало в народе вольнолюбивые мечты и надежды. То здесь, то там вспыхивали восстания, грозившие слиться воедино и превратится в один общий пожар, который напомнил бы пожарища времен Богдана и Кривоноса.
Москва, в свою очередь, прижимала Мазепу, и Мазепа слал приказы Палию, хотя прекрасно сознавал, что когда лес охвачен пламенем, то уж поздно отдавать приказания лесной страже. Родич Палия — Самусь — двинулся со своим отрядом к Белой Церкви, желая взять ее штурмом, но приближение коронных войск заставило его временно отказаться от этого плана и отступить. Вскоре поляки ушли к Бердичеву и заняли город. Но здесь, между вождями пошли обычные несогласия. Рущиц и Потоцкий перессорились, и последний начал спаивать солдат первого… А казаки не дремали.
Приблизившись к Бердичеву и, узнав, о времяпрепровождении доблестного войска, казаки ураганом ворвались в город, и вскоре воды бердичевской речонки Гнилопятки заалели, окрашенные кровью. Рущиц, застигнутый совсем врасплох, бежал в одной сорочке и чуть не утонул. Через семь недель пала Белая Церковь. Затем был взят Немиров, где еще недавно шляхта истязала беззащитных хлопов.
Раздался грозный боевой клич, и снова кровь хлынула рекой.
Все эти события были, отчасти, на руку гетману.