Чтение онлайн

Гетман усадил Палия по правую руку от себя и принялся усердно его потчевать; а старый запорожец, как известно, никогда не бегал ни от врага, ни от угощения. Тостам, казалось, конца не будет. Пили за царя Петра, и его ближайших сподвижников, пили в честь гетмана Ивана Степановича, пили за здоровье отважного «лыцаря», полковника Палия. Не забывали и старшину, и всех собравшихся за гетманской радушной и обильной трапезой.

Лица, часто принимавшие участие в гетманских пирах, замечали, что гетман, несмотря на всю свою приветливость, чем-то озабочен. Пир шел своим чередом.

Не успевала завязаться на одном конце стола беседа, как на другом раздавался все заглушающей звон кубков, и снова сыпались, будто из рога изобилия, бесконечные тосты.

Вдруг среди обеденного шума и гула раздался зычный голос Палия, голос, казалось, созданный самой природой именно для того, чтобы звать вперед за собой казацкие дружины, покрывая и грохот пушек, и топот конницы.

Все смолкло. Старик стоял, опираясь обеими руками на стол, лицо его изрядно раскраснелось, глаза метали искры. Он заметно пошатывался.

— Панове!., товариство!.. — начал Палий. — Я всегда за правду… вы знаете… Я ее, бисову дочь, правду — всегда прямо в глаза… Так!..

— Это и хорошо, — отозвался Мазепа, с некоторым беспокойством ожидавший, чем подарит его этот седоусый оратор.

— Други мои! — продолжал он, хмелея. — Я всегда думал, что пан гетман имеет против меня зуб и держит камень за пазухой… Так думала моя дурная голова… А верно, что дурная… хе, хе, хе!.. И зачем нам ссориться? — продолжал заплетающимся языком Палий, — зачем ссориться? Не надо этого. Пусть бабы ссорятся, да басурманы дерутся на кулаки… Хе, хе, хе!..

— Ну, и развезло же старого! — говорили гости, — можно подумать, что ему зелья подсыпали, дурманом попотчевали…

— На Украине есть люди, — не унимался старец, — есть! Есть Мазепа Иван, добрейшая душа, золотой человек… Есть Самусь — мой родич — знаете, панове, его?.. Все, все люди добры… А где Самойлович? Я хочу и его почеломкать…

Мазепа при воспоминании о Самойловиче нахмурился, как туча, гости замолкли, и многие спешили уйти незамеченными. Но гетман совладал с собой и еще раз обнял Палия.

— Не будем тревожить мертвых и заживо погребенных, а выпьем, друже, за, живых! — произнес Мазепа и заставил Палия до дна осушить чашу крепкого меду.

— Мазепа, друже… Самусь и… и Самойлович… — больше Палий не проронил ни слова. Голова его бессильно запрокинулась, седые усы рассыпались серебряными змеями на могучей груди, и он потерял сознание.

— Ну и мед же у гетмана!.. Хорошо, что я не пил того меду… — сказал старый сотник, пробираясь к двери.

— Ослабел наш старче, — заметил хозяин, сочувственно качая головой… — Эй, люди! Снести полковника на мою постель в опочивальню… Да бережно… Уложить его, — пусть отдохнет… Орлик, распорядись!..

При последних словах Мазепа сделал какой-то странный знак, и Орлик глазами ответил ему, что повеление будет в точности исполнено.

Прислуга унесла хвастовского полковника в дальние покои, и никому из присутствующих не пришло в голову, что нескоро, нескоро они увидят на коне знаменитого воина и защитника Украины.

Обед был окончен. В доме гетмана настала мертвая тишина. Но если бы кто-нибудь прошел анфиладу комнат и повернул налево, то до слуха его донеслись бы странные звуки: лязг железа, глухие удары молота и вторящие им такие же глухие стоны…

Затем уже нескоро раздался крик, дикий, нечеловеческий крик очнувшегося в оковах, звенящего цепями Семена Палия.

Когда Палий очнулся, в комнате было темно. В окно, перевитое железными прутьями, робко заглядывала трепетная зеленоватая звездочка.

— Не послушал своей старой: намочил усы в гетманских медах да винах, — вот и свалился, да еще на парадном обеде… Скверно, гадко, брр!.. И куда меня затащили?.. Комора — не комора, хата не хата!.. Бросили в угол на пол… Тьфу! Теперь бы квасу, настоянного на кислицах… Эх, кроме моей старой никто такого кваса не умеет сделать во всей округе… У москалей переняла она эту штуку… Семь дней гуляешь, голова — как чугунный казан, а выпил добрый поставец её квасу или узвару, — и сразу очнешься, и уже на плечах не казан, а голова, настоящая голова… Гм, и руки ноют, и ноги… Э, да что же это? Железо!..

Старец, хотел вскочить на ноги, но тяжелые оковы удержали его при земле. Теперь только понял Палий ужасную истину, и для него все стало ясно, как Божий день.

— Зазвать изменнически в гости на пир! Целовать, обнимать, называть братом и другом единым в то время, когда кузнец разводил огонь и прилаживал кандалы, когда стража по гетманскому приказу выбирает потяжелее цепи… О, проклятие!..

Грозно пронеслось это проклятие под низкими каменными сводами, вырвалось в узкий коридор, проникло в парадные покои и заставило вздрогнуть самого гетмана.

С невероятными усилиями Палий поднялся на ноги и подошел к окну, при чем цепи зазвенели, нарушая окрестную могильную тишину.

— Прощай, воля!.. Прощай, Украина!.. — выговорил он. По впалым щекам воина покатились жгучи, незнакомые ему слезы, слезы бессильной ярости, нестерпимой обиды.

Простояв несколько минут без движения, узник стал звать людей. Дверь приотворилась, и на пороге появилось два вооруженных с ног до головы сердюка. Один из них держал в руке фонарь.

— Что надо? — спросил старший из них, стараясь говорить по-московски.

— Что надо! — с грустью повторил Палий. — Не тебя, хлопче, мне нужно, а твоего гетмана проклятого мне надо, вот кого!..

— Не смей так говорить о нашем ясновельможном пане-гетмане! — закричали сердюки.

— Молчите, продажные души!.. Вы свою мать несчастную, свою Украину, продаете с вашим гетманом за злотые… Эх, вы!.. Ступайте и скажите Ивану Мазепе, что его Семен Палий ожидает.

Последняя фраза была произнесена таким повелительным тоном, что сердюки невольно подчинились голосу Палия.

Прошло около получаса, даже больше. Гетман не являлся, а в старой седой голове узника вихрем неслись обрывки мыслей и воспоминаний. Из этих обрывков создавалось что-то цельное, какие-то новые планы, но не долго. Наступал хаос, и все исчезало, все, кроме осознания горечи неволи и предательства.

— Когда меня ляхи бросили в магдебургскую крепость, я считал себя на веки погибшим и только молился! — раздумывал Палий, стоя у окна. — Вот и вымолил себе волю… Святой Микола помог мне выбраться из проклятой ямы… Ну, да и казачество тогда иное было: мазеповщина не успела еще развратить их души и сердце…