Чтение онлайн

Все спало в гетманском доме, не спали только казаки Палия. Сбившись в кучу в самом конце двора, они вели шепотом, оживленную беседу. Микола уже вернулся, и все были в сборе.

Худой как высохшая тарань, запорожец тонким фальцетом рассказывал следующее:

— Сижу я, братики, под вербою за воротами да семечки «лузгаю». Вдруг идет мимо коваль Степанчук

— «Здорово, кум» — говорю ему. «Здорово, кум», ответил он и сделал знак, означающий: иди за мной, — дальше корчмы не забредешь… Пошли… Полоснули и по одной, и по другой, по третьей… И не заметили, как усы намочили. Вот тут кум и разболтался. Страсть, чего наговорил. — Казак опасливо оглянулся и закончил шепотом: — сказывал он, что, по приказу гетмана, заковали нашего батька в железо и что его повезут до Москвы.

— Что ты брешешь! — вскрикнул Микола.

— Тсс… не брешу я… Подождем дня, — видней будет.

Смущенные страшной вестью, казаки, всю ночь не смыкали глаз, обсуждая, что делать, если их вождь изменнически превращен из почетного гостя в арестанта.

— Если это, братцы, правда, — сказал Микола, — то пусть пятеро из нас на месте лягут за батька, а шестой чтобы бежал оповестить пани-матку и товариство. На узлы — кому бежать, кому остаться.

Выпало бежать Миколе Сивому.

— Я тоже хочу эту наемную гетманскую ватагу пошевелить, а после и наутёк, — заметил Микола.

Только взошло солнце, казаки Палия были вытребованы к Орлику.

— Вы знаете этот перстень? — спросил писарь.

— Еще бы не знать: это нашего батька перстень; ему хан татарский дал, когда мы его из плена выпускали.

— Хорошо. Так вот полковник Палий приказывает вам сейчас же вернуться в ваш Хвастов и передать его жене, полковнице, это письмо в собственные руки. Его же здесь задёрживают важные дела.

— А может, гетманские кандалы? — спросил Сивый.

— Что? — нахмурился Орлик.

— Я уже сказал, а теперь не Петровка.

— Поняли меня? Ступайте же, подкрепитесь на дорогу, и айда, — добавил писарь.

— Хорошо. Мы-то в самое пекло поскачем, только пусть наш батько благословит нас в дорогу и сам прикажет — объявили палиивцы.

— Но я ведь от его имени. Вот перстень, — настаивал Орлик;

— Перстень и украсть недолго.

— Я вам приказываю повиноваться, иначе вы будете иметь дело с самим ясновельможным гетманом.

— Хоть с самим ясновельможным сатаною, а без батька не поедем, — было ответом.

— Я вас плетьми проучу, — крикнул, выведенный из себя, писарь и схватился за саблю.

Запорожцы грузно опустили мозолистые руки на эфесы своих огромных тяжелых саблюк и, постукивая коваными сапожищами, вышли во двор причем поспешили занять позицию у колодца, где были свалены бревна.

— Я вас перестрелять велю, — крикнул Орлик.

— Стрелять, так стрелять, — равнодушно ответили казаки.

На самом деле Орлик всячески решил избегать пальбы, чтобы не вызвать волнения в городе.

Был вытребован отряд сердюков, и им приказано было немедленно обезоружить бунтовщиков. Сердюки, как голодная волчья стая, колонной ринулись к колодцу; сабли скрестились, зазвенела сталь, но в первых рядах нападающих сразу явился такой урон от кривых «шаблюк» что колонна отступила. Еще два приступа, и по двору засочилась кровь нападающих. Казаки держались стойко. Вдруг они сняли шапки, перекрестились на восток и начали целоваться. Это было последнее прощальное лобзанье боевых товарищей.

— За батька!.. На смерть! — крикнуло шесть здоровенных глоток, и палиивцы бросились, с львиной отвагой на гетманских наемников.

Пользуясь суматохой, Микола Сивый, согласно жребию, проложил себе путь к полуоткрытым воротам, где он раньше облюбовал привязанного к решетке степного скакуна Орлика. В один миг он перекинул поводья, вскочил в седло и был таков.

— Держи! Лови! Стреляй!.. — раздались крики.

Кто-то наудачу выстрелил вдоль улицы. Проклятая шальная пуля впилась в плечо казаку, он качнулся в седле, но сейчас же оправился, и с новой силой вдвинул в бока лихого скакуна свои обитые серебром каблуки.

Резня продолжалась до тех пор, пока последний палиивец не испустил дух под ударами гетманских наемников.

— Прощай, батько! Твои «дитки» тебя не покинули! — крикнул запорожец, склоняя голову под ударами сабель.

Орлик хорошо знал силы своего лихого скакуна, купленного за дорогую цену у крымского мурзы еще жеребенком, и потому мысль о погоне он сразу отбросил в сторону, как неисполнимую и безрассудную.

Беглец вскоре оставил далеко за собой пыльный Бердичев и скрылся в лесной чаще. Однако, бешеная скачка, наконец, дала себя знать. Конь начал менять свой аллюр, на крутых поворотах он уже заметно пошатывался и даже раз-другой споткнулся, и только железная рука всадника, вовремя натянувшая поводья, спасла его от падения.

— Конь мой! конек мой золотой! Донеси меня до хутора Рудого, — там я найду поддержку, и ты отдохнешь, — шепчут побледневшие губы казака. — Боже мой, да неужели он падет, и я останусь пешим среди леса дремучего?!

Эта мысль была боле чем ужасна для гонца. Она заставила вспомнить его о ране. Боль усиливалась. Казалось порой, что кто-то раскаленным железом выжигает рану и дробит на мелкие части кости. Румянец исчез с лица запорожца, его щеки пожелтели, глаза ввалились, но в них еще светился прежний, энергичный огонь.

— Выноси, коник! — повторял почти бессознательно гонец, так как перед его глазами уже расстилается какой-то странный зеленоватый туман. В ушах звенит; голова кажется тяжелой-тяжёлой, будто ее наполнили горячим свинцом.

Но вот хвоя сменилась березняком, дорога круто повернула вправо и вскоре прожала меж двух зеленых стен густо разросшегося орешника. Откуда-то потянуло дымком.

— Дай, Боже, сил моему коню! Уже близка первая остановка, без новой подставы я пропал. И письмо не доставлю пани-полковнице, да и я сам много не проеду. Горит проклятая рана, огнем горит.

Удалой скакун донес гонца до первого привала.

Навстречу вышел сам Рудый, владелец лесного хуторка. Микола Сивый передал ему в нескольких словах все случившееся в Бердичеве за последние сутки, и, пока ему седлали другого коня, он перенес мучительную перевязку раны.

Не прошло и получаса, как он снова мчался вперед, стараясь возможно скорей добраться до Хвастова.

Вечер погас и уступил место яркой лунной ночи. Такие ночи бывают только в Украине, когда среди лета воздух становится студеным, а залитый ярким лунным светом путь представляется изумленному взору покрытым снежной пеленой.