Казацкие были дедушки Григория Мироныча
Шрифт:
Палииха стояла на крыльце, отдавая последние приказания. Вскоре смолк топот копыт, улеглась и пыль, поднятая всадниками, но с полковничьего двора долго еще доносился собачий вой и лай, заглушаемый на мгновение громовыми раскатами голоса старой Палиихи, пробиравшей неисправных домочадцев.
Продолжая обзор своих владений, Палииха нежданно-негаданно набрела на следующую группу, возмутившую ее до глубины души: в старом полутемном телятнике, в яслях, спали два казака из отряда, ушедшего на разведку. Они, очевидно, никак не могли прейти в себя и на все расспросы и угрозы отвечали только односложным мычаньем.
Негодование пани-полковницы не имело пределов. Исчерпав весь запас брани, она кончила тем, что собственноручно начала натирать крапивой уши, нос и щеки мирно отдыхающих воинов. Крапива не замедлила оказать свое магическое действие: сони вскочили на ноги.
— Ваши товарищи в поход ушли, а вы телятник стеречь вздумали! — выкрикивала полковница, сопровождая свои слова такими энергичными и выразительными жестами, что обвиняемым приходилось ежесекундно поворачивать физиономии то налево, то направо, во избежание неприятной встречи с угрожающими жестами «пани-матки».
— Вы без полковника до того по загулялись, что вам уже и на коня сесть не под силу! — не унималась хозяйка. — Ладно, пусть будет по-вашему… Хотите быть бабами — будьте бабами! Так вам, значить, на роду написано… Ступайте за мной!.. Я придумала для вас обоих дело: ты, Мироненко, будешь картошку подкапывать, а ты, Довгонос, пойдешь со старыми бабами в птичник перья драть. Пану-полковнику нужна новая перина, вот и покажи свое усердие. Гайда за мной!..
— Нет, пани, делайте со мной, что хотите, а я не пойду за вами, — ответил решительно Довгонос.
— Как не пойдешь?
— Так, не пойду!
— А кто здесь теперь после пана-полковника самый старший?
— Знаю, что ваша милость, а все ж не пойду.
— Довгонос!
— Пани-матка!
— Ой, Довгонос, не шути со мной!
— Рази я смею шутить с пани-полковницей? Я не шучу, а «не можу». Да, «не можу» я вас, пани-матка, послушать…
В хлев вошла старая сгорбленная скотница Хивря и передала казакам обновки: две заношенных плахты и башмаки.
Казаки начали, было, отшучиваться, но, заслышав зычный голос полковницы, подчинились маскараду и нехотя поплелись вслед за старухой в крайнюю хату, где помещалась своего рода богадельня. Неспособные к тяжелому труду старухи рвали здесь перья и щипали корпию.
— Вот, сестрички, я вам двух новых стариц привела, — шутила Хивря, наделяя каждого провинившегося решетом и пуком гусиных перьев.
— Дерите, дитки, на доброе здоровьечко, а пани-полковнице на перины! — добавила она, усмехаясь беззубым ртом.
— Смейся, смейся! — огрызнулся Довгонос, — уже скоро будешь сковороду лизать в пекле.
Но в глубине души нерадивые казаки были рады, что отделались таким позорным, но не тяжким наказанием. Отстать от своего отряда без весомой причины для казака было серьезным преступлением и каралось на Сечи «киями».
На пороге появилась Палииха, и все смолкло. Пани-полковница, впрочем, только взглянула в дверь: увидав казацкие головы, украшенные пышными чубами и усами, — головы, с недоумением склоненные над ворохом гусиных перьев, полковница не могла совладать с непрошеной улыбкой и поспешила уйти от соблазна, так как её смех равнялся бы прощенью. Настала ночь. Вся Хвастовщина давно была объята сном. Где-нибудь только заливались собаки, чуя приближение лесного серого недруга, пробирающегося к овечьей отаре. Пани-полковница бодрствовала. Она опоясалась кривой турецкой саблей и вышла из дому.
Воинственная, полная железной энергии, она не довольствовалась обходом усадьбы; нет, она отправлялась еще в челне к «городку» [2] , устроенному на опушке густого леса, на холме, где река Унава, выходя из лесу, образует широкий залив, густо заросший тростником и платанами. Место для городка выбиралось, по возможности, неприступное, или становилось таким вследствие пополнения природной твердыни искусственными сооружениями. В «городке» у Палия всегда оставался отряд, на обязанности которого лежало зорко следить за приближением врага и не допустить его напасть неожиданно, врасплох.
2
«Городок» Палия находился возле местечка Фастова Киевской г., Васильевского уезда. В дубовом лесу, у излучины, образуемой рекой Унавой, сохранилась возвышенная пирамида, окаймленная рвами, расположенными в три яруса. Усеченная вершина этого укрепления покрыта дубняком, причем крестьяне утверждают, что лес этот сеяный, так как дубы растут группами, по три дерева. Народная молва наполнила этот укрепленный и в то же время поэтический уголок кладами, зарытыми Палием и его верными молодцами; но попытки проторить дорогу к этим кладам всегда оканчивалась неудачей.
Тщательно осмотр в все входы и выходы, ведущие в усадьбу, Палииха начала осторожно спускаться по крутой извилистой тропинке к реке. Песчаная тропа, извиваясь змейкой, врезывалась в леваду. Шорох травы, волнуемой тяжелой поступью, сливался с плеском воды, облизывающей берег.
Несмотря на кромешную тьму, пани-полковница ни разу не сбилась с дороги и подошла к косе, где качался на воде привязанный чёлн. Палииха на этом чёлноке отправилась против течения к «городку». Но не успела она проплыть и четверти версты, как её зоркие глаза различили группу всадников, медленно и осторожно приближающихся к Хвастову.
Вот они остановились, и до полковницы явственно долетел отрывок на чистейшем польском языке. Кроме того слышалось бряцание оружия и фырканье лошадей.
— Да это враги! — решила Палииха и круто повернула челнок в обратную сторону, к усадьбе.
Сомнениям не было места, так как свои не стали бы пробираться объездными путями, а ехали бы главным, «широким шляхом».
Палииха спешила домой. Не успела она захлопнуть за собой дверцу, проделанную в боковых воротах, как конский топот раздался совсем близко, в нескольких шагах.
Во дворе протрубил рожок. Оставшиеся в усадьбе люди торопливо подвязывали сабли и оправляли кремни в мушкетах и ружьях. Вот окованные железом ворота затрещали под напором нападающих. В ответ на этот натиск раздался сухой, перекатный треск выстрелов. Залпы следовали за залпами.
— Не пустим их, братцы! Бей проклятых! — гремел голос пани-полковницы.
— Стреляйте, хлопята, а то в сабли! — неистовствовал Довгонос, размахивая огромной саблей, порываясь за ворота и не замечая уже надетой на него женской плахты.
Крики, пальба, ржание коней, — все это слилось в общий гул.
Только на рассвете побоище прекратилось. Расстроенные ряды всадников поспешно удалились, сливаясь на горизонте с серым седым туманом, укутавшим долину Унавы. У ворот лежал с простреленной навылет грудью и широко раскинутыми руками запорожский казак Ярема Довгонос. Лицо его было желто, как ярый воск; черные тонкие брови сдвинуты, и только на губах попрежнему играла добродушная улыбка. Он будто подсмеивался над «бабской плахтой», прикрывавшей его ноги.